Дневники и письма - Эдвард Мунк

«Мой друг Пшибышевский»^[115]

Написано в Осло в октябре 1928

Опубликовано на немецком языке в журнале Pologne litteraire, 1929,

на норвежском – в газете Oslo Aftenavis, 30.1.1929

Станислав Пшибышевский. Литография. 1895

Как живой, стоит он у меня перед глазами, друг моей молодости! Образы и ситуации с его участием проходят перед моим мысленным взором, как на кинопленке. И все же как много лет прошло с тех пор – целая жизнь отделяет ту берлинскую зиму 1890-х годов, когда я впервые встретил его, от сегодняшнего дня, когда он покоится в родной земле.

Плотно сидели они в небольшом винном погребке на Унтер ден Линден, который обнаружил Стриндберг и который вскоре стал местом собраний для молодых художников – многие из них с течением лет обрели заслуженную славу как поэты или живописцы. Здесь бывали Стриндберг и Демель, Хартлебен и Лайстиков, Хольгер Драхман, Гуннар Хейберг, Кристиан Крог^[116] и многие другие, в ком как раз в эти годы бродило и зарождалось новое искусство. И в центре среди них – Пшибышевский, с большими горящими глазами на бледном лице, молодой, восторженный, до краев полный жизни и веры в будущее. Нервный и чувствительный, временами взмывающий ввысь, туда, где светили ему вечные звезды, временами падающий на самое дно отчаяния, окруженный замкнутыми стенами, на которые он пытался взобраться. Я и сейчас вижу, как он сидит в углу на диване в этом маленьком винном погребке в Берлине, весь сжавшийся, с лихорадочно блестящими глазами, и говорит тихо, хриплым голосом, будто разговаривая сам с собой.

Внезапно он вскакивает в экстазе, бежит к фортепьяно, так резко, будто его неотложно зовет внутренний голос. И в мертвой тишине, наступающей после первого же аккорда, в тесном погребке начинает звучать бессмертная музыка Шопена, внезапно преображая его в сияющую праздничную залу, в торжественный чертог искусства. И так мощно он сам был захвачен, и так мастерски передавал удивительные музыкальные картины своего соотечественника, что мы слушали затаив дыхание, завороженные, забыв о времени и пространстве, пока не затихал самый последний звук.

Август Стриндберг. Литография. 1896

Мне довелось общаться с ним лишь в молодые годы. После несчастного случая с его женой^[117] – которая, как известно, была норвежкой, – он разорвал все связи с Норвегией. Он хотел забыть, да, забыть. Не знаю, обрел ли он со временем забвение и избавился ли от той чудовищной ноши, которая давила на него днем и ночью. Больше я его не видел. Письма, которые я ему посылал, оставались без ответа, и когда я однажды отправил ему свои офорты, он даже не оплатил доставку. Но я его понимал и никогда не злился на его молчание. В действительности ничто не может затмить воспоминание о нашей дружбе, его верности, его сердечности и открытости.

Я жалею, что не написал статью-воспоминание о моем дорогом старом друге, вашем великом писателе, еще при его жизни, как привет и благодарность старому другу за его дружбу в молодые годы. Она была бы благодарностью за то, что он в свое время сделал для меня. Именно он вместе с Мейер-Грэфе и Шербартом издали первую полноценную брошюру о моем искусстве^[118], причем он был душой и двигателем этой инициативы, как был он душой и смело задуманного, но, к сожалению, слишком рано затухшего журнала «Пан»^[119].

Шли годы, много лет, каждый из нас шел своим путем, и наконец, остались лишь воспоминания, связывающие меня с моим дорогим старым другом молодости. И эти строки, которые я здесь пишу, вовсе не являются ни оценкой его значения как писателя – для этого я недостаточно компетентен, – ни попыткой охарактеризовать Пшибышевского как человека – для этого я знал его слишком мало в поздние годы. Это лишь отдельные заметки, проблески воспоминаний, которые возникли у меня, когда газета Pologne Litteraire своим письмом вновь воскресила в моей памяти воспоминания о моем дорогом старом друге.