Вечное - Лиза Скоттолайн

— Я сейчас!

Марко прислонил велосипед к стене, и через пару минут из дома появился Сандро, одетый для университета — в белой рубашке, коричневых брюках и кожаных туфлях. Друзья тепло поздоровались, а затем Марко спросил:

— У тебя есть время поговорить? Я смылся с работы, чтобы с тобой повидаться.

— Конечно. — Сандро указал на фонтан, и они уселись на бортике — тоже как всегда.

— Держи, у меня тут biscotti. — Марко достал из рюкзака коробку и открыл, в воздухе поплыл свежий запах печеного аниса. Он вручил печенье Сандро. — Видел в газете «Манифест»?

— Да, это ужасно. Оскорбительно. — Сандро нахмурился, поджав губы. — Я итальянец, плевать, что они там утверждают.

— Ну конечно, итальянец. — Марко сначала тоже хотел взять печенье, но у него вдруг пропал аппетит. Больно было видеть страдания Сандро.

— Там ведь даже нет никаких научных исследований. По крайней мере, подтвержденных фактами.

— Знаю, все это лишено смысла. Не вынесу, если это произойдет с тобой и твоей семьей, да с кем угодно в гетто. Хочется верить, что все это отменят.

Сандро медленно выдохнул.

— Отец тоже так думает. Говорит, это чистая пропаганда, но меня тревожит, что Муссолини становится все больше похож на Гитлера.

— Он не уподобится ему. — К самой этой мысли Марко питал отвращение. — Мы не уподобимся.

— Отец говорит, в «Манифесте» ничего не сказано о евреях-фашистах. Он считает, для нас сделают исключение.

— Но там и об этом не сказано.

— Да, но отец говорит, документ не имеет законной силы. Ты же знаешь, какой он, всегда ищет разумное объяснение. Любит делать хорошую мину при плохой игре и надеяться, что пронесет. — Сандро покачал головой, жуя печенье.

— Так что мы можем сделать?

— Ничего. — Сандро отвел взгляд, у Марко за друга разболелось сердце.

— Все отменят. Ты — итальянец, вот и все.

— Это… это же антисемитизм. — Сандро замолчал, а это слово будто всей тяжестью рухнуло между ними. Марко ощущал его вес, хоть и не был евреем.

— Именно так. Если я узнаю на работе какие-то новости на этот счет, обязательно сообщу.

— Спасибо, — вздохнул Сандро.

— Как дела в Ла Сапиенце?

— Чудесно. И сложно. Узнаю каждый день что-то новое.

— Ну а что касается любви — мы зашли в тупик. — Марко покачал головой. — Элизабетта так и не выбрала.

Сандро жевал печенье.

— Нельзя на нее давить. У нее много дел, она столько тащит на своих плечах.

— Верно. Мне ее так жаль.

— И мне. — Сандро, доедая печенье, огляделся. — Все время о ней думаю.

— Ну так и я, — закатил глаза Марко. — Просто так это не пройдет. А иногда этого хочется.

— И мне. Даже на работе толком сосредоточиться не выходит.

— Понимаю. Когда я по вечерам еду мимо ресторана, заглядываю в окна, ищу ее взглядом. Это так жалко.

— Ты до сих пор ни с кем не встречаешься? — улыбнулся Сандро. — Другие девушки тебя не привлекают?

— Ни одна. — Марко улыбнулся ему в ответ. — Живу как святоша. Второй отец Террицци.

— Только взгляни на нас — изнываем от любви. Сохнем по одной девчонке, — рассмеялся Сандро.

— Mah! — воскликнул расстроенный Марко.

— Пойду-ка я лучше. — Сандро поднялся, перекинул рюкзак через плечо. — Рад был повидаться.

— И я. — Марко встал и обнял друга на прощание. Их соперничество за девушку уже не казалось ему забавным, Марко впервые понял: кого бы из них ни выбрала Элизабетта, он проиграет. Ведь и Сандро он тоже любил.

Глава тридцатая

Элизабетта, август 1938

— Просыпайся, папа! — Элизабетта поставила отцовский кофе рядом с диваном и поцеловала отца в щеку.

Ему явно необходимо было помыться, но отец, несмотря на ее уговоры, уже несколько дней не менял одежду. Людовико страшно исхудал, его небритое лицо пожелтело: недавно ему поставили диагноз cirrosi epatica — цирроз печени. Доктор велел Людовико бросить пить, и с того дня Элизабетта отказывалась приносить ему вино. Увы, это не помогло: он просто стал уходить и напиваться не дома.

Элизабетта потрепала его по руке.

— Папа, я принесла кофе.

— А? — Он заворочался, веки затрепетали и приоткрылись. Взгляд, налитый кровью, остановился на лице дочери, но он будто не видел ее. — Она была прекрасна… какая она… глаза… такие синие…

— Просыпайся, папа. — Элизабетта подумала, что отцу, должно быть, пригрезился сон наяву или это были галлюцинации.

— Она была так невинна и все же… мудра… Изящна и прекрасна. Он любил женщин, самых красивых женщин…

— О чем ты говоришь? — Теперь Элизабетта заволновалась всерьез. Отец смотрел на нее, но не видел. Он никогда так себя не вел, даже когда просыпался пьяным.

— Посмотри на нее, синие глаза… Искушенные и невинные. Синий — это цвет истины…

— Вставай, папа! — Элизабетта легонько потрясла отца.

— Только Рафаэль мог написать это… и «Мадонна на лугу»… его шедевр… sfumato[83], великолепный образец…

Элизабетта догадалась, что он говорит о художнике Рафаэле Санти и о сфумато — технике размывания теней на картине. Это была одна из любимых тем отца, но она не понимала, почему он заговорил об этом именно сейчас. Ее охватила тревога — что-то было не так, но не успела Элизабетта это обдумать, как глаза отца закатились, а голова упала набок.

— Папа! — Перепугавшись, Элизабетта принялась его трясти. — Проснись! Проснись!

— Все хорошо, — пробормотал он, веки его снова затрепетали.

— Может, сходить за доктором Пасторе?

— Нет-нет, — слабо отмахнулся отец, но до конца в себя не пришел. Прежде он не выглядел таким больным, бледная кожа из желтоватой превратилась в серую, и Элизабетта решилась.

— Я иду за доктором, папа, скоро вернусь. — Она вскочила на ноги и бросилась к выходу. Рисковать ей не хотелось, а кабинет врача находился всего в нескольких кварталах.

Элизабетта выскочила за дверь квартиры и с колотящимся в горле сердцем помчалась по улице так быстро, как только могла. Мужчины уступали ей путь, женщины торопились убраться с дороги, а дети цеплялись за юбки матерей.

Элизабетта понимала, что выглядит как безумная, но ей было плевать. Она все бежала и бежала, рвано дыша. Кабинет врача находился в небольшом кирпичном доме с розовыми геранями в ящиках на подоконниках. Она едва не угодила под мчавшийся навстречу велосипед, но умудрилась отскочить в сторону и снова поспешила к дому доктора.

Элизабетта распахнула дверь. Двое пациентов, которые ожидали в приемной, читая газеты, удивленно на нее посмотрели.

Медсестра за конторкой нахмурилась:

— Что вам…

Элизабетта подскочила к ней.

— Где доктор Пасторе? Моему отцу нужна помощь…

— Простите, у него пациент.

— Я не могу ждать! — Элизабетта промчалась мимо нее в конец коридора, где располагался смотровой кабинет, распахнула дверь и увидела невысокого лысого доктора