Ванька Каин - Анатолий Рогов

А кот её оказался огненно-рыжим без единого пятнышка, удлинённым, видно, очень сильным и совершенно независимым. Ни к кому не подходил, только к ней; как садилась, прыгал на плечо и ложился, прижимаясь к белой шее, лежал неподвижно, словно лисий воротник. Но когда Иван стал говорить о нём — кота звали Тит, — она сказала:

— Гордый, страх. Попробуй скажи, что Тит плохой.

— Не надо! Не надо! — забеспокоился сержант. — Кинется и полоснёт ой-ей-ей! Даже на меня кидается. Зверь! Вон, из дальнего угла сюда прыгает. Чистый зверь! Вишь! Вишь!

Тит многозначительно и будто одобряюще покосился на сержанта...

В тот день двинулся к ним сразу после Федосьиного «манка». Как ушла, так и двинулся, ещё утром решил пойти, и сержанта нарочно услал по делу, чтобы не мешал. А была Параскева-грязнуха, Параскева-порошиха, конец октября, но дни стояли сухие, тихие, ясные, словно бабье лето вернулось, только без паутинок и жёлтой листвы — вся была на земле вдоль заборов, стен и кучками в углах и уже кукожилась, серела, хрустела, но пахла ещё сильно, горько и задумчиво. Спускавшееся солнце бледновато вызолотило закатную сторону Варварки, легонько грело, и прохожие шли в основном по этой стороне, с удовольствием подставляя солнцу лица и жмурясь. Иван тоже подставлял. А на одних воротах на воротных столбах сидели и грелись, зажмурясь, по кошке: пушистая серо-чёрная и Тит. Это Иван подумал, подходя, что это Тит, и, присвистнув, даже позвал его тихонько и ласково, но рыжий гладкий кот или кошка — чёрт их разберёт сидящих? — приоткрыл на свист и зов тусклые ленивые глаза, и он увидел, что это не Тит: меньше его, не холёный, шерсть не блестит.

Усмехнулся: «С кошками стал почтителен и ласков. Во!»

Бельки были во дворе, позади Арины. Они всегда ходили за ней во дворе. Насторожились, но не урчали, не шипели, только гусак голову всё-таки предупреждающе опустил, шею вытянул. Привыкали к нему.

— Батюшка огурцов-то принёс?

Сержант уже несколько раз приносил очень понравившиеся ему её соленья и печенья: пироги с луком, с вязигой, с калиной, с маком.

Благодарственно поклонился.

В дом не звала. Была в накинутом на плечи стареньком, видно, ещё девчоночьем потёртом шушуне, из которого выросла и который узостью своей сделал её похожей на девчонку. В руках держала оббитую деревянную миску, которой шла задавать птице корм. Гуси, куры и четыре или пять индюшек уже сбежались в распахнутый сарай к длинным корытцам и теперь нетерпеливо выглядывали оттуда и вопросительно квохтали: «Чего, мол, медлишь?»

Не спешил, бесцеремонно, с удовольствием оглядел её с головы до пят.

Она, видно, почуяла его настроение и с чем пришёл: съёжилась, потянула, запахивая, обеими руками узкий шушун, отчего сделалась ещё девчоностей. Весёлость в глазах сменилась напряжением, и из серых они вдруг стали золотистыми — закатное солнце их вызолотило, — и до того красивыми, что он еле утерпел, чтобы опять не схватить её, не сжать и не попробовать губами, какие они на вкус, эти необыкновенные, золотистые глаза на этом нежнейшем, зардевшемся вдруг лице с приоткрытым пухлым, таким зовущим ртом. Еле-еле сдержался.

— Замуж за меня пойдёшь?

Не ответила.

— Пойдёшь?

Думал, она удивится, обрадуется, смутится, а она помрачнела:

— Нет.

— Не пойдёшь?!

— Нет.

Видно, никак не ожидала такого, и в душе и в мыслях её творилось бог знает что.

— Я весёлый. И ты весёлая. Заживём ой-ей-ей!

— Нет.

— Отца к себе возьмём.

— Нет.

— И Бельков возьмём. И Тита.

— Нет.

Он всё обдумал и был уверен, что она пойдёт за него. По-девичьи, для приличия, может, конечно, малость и покобенится, но пойдёт, никуда не денется, такие, как он, на дороге не валяются. Да и видел же, что уже запал ей в душу, что уже интересен ей, как любой девке и бабе, на которых клал глаз. Иного не было никогда и быть не могло. «Но пусть подтвердит «нет!», пусть!»

— Подумай! Я серьёзно.

— Нет.

— Я богатый.

— Нет.

— И про отца серьёзно. Про зверей.

— Нет.

Голос делался всё твёрже. Глядела прямо в глаза жёстко и непонятно.

Бельки сзади, почуяв её настроение, напомнили о себе.

Солнца во дворе уже не было, лишь на крышах.

— Что ты затвердила «Нет! Нет!»? Скажи — почему?

Молчала.

— Не нравлюсь?

Неопределённо повела плечами и опять промолчала.

— Видишь же — приворожила.

— Нет.

— Заладила!

— Нет.

— «Нет! Нет!» Я как лучше, а ты! Сговорился бы с отцом, и всё.

— Всё одно не пойду!

— Почему?!

— Так...

«Вот те и мягонькая, весёлая!»

Начал злиться:

— Почему?!

Молчала.

— Ладно. Даю три дня. Думай! А через три дня будет тебе западня. И ушёл. Но она и через три дня сказала:

— Чтоб и в мыслях не держал. Никогда!

Говорили опять во дворе, накоротке, на поднявшемся вдруг ледяном ветру.