Ванька Каин - Анатолий Рогов

— Это... баба там пьяная. Пойди!

— На кой?! — удивился Иван.

— Бешеная. Кусается.

Посмеиваясь, Монах показал левую руку, которая сверху у запястья была прокушена до крови: кровь тихо сочилась из трёх маленьких дырочек.

— Зажми. Чего она?

— Шумела у ворот, валялась. Стал гнать — нейдёт... И вот.

— С бабой не совладал! Ступай! И боле ко мне с таким не суйся! Ступай!

— Так бешеная.

Монах всё посмеивался, странно посмеивался и не уходил. А вообще-то был всегда хмур, задумчив, молчалив, послушен, тонок телом, за что и звался Монахом и, кажется, когда то и был им. Когда спрашивали об этом — молчал. Он чаще всех сидел в лавке у ворот за сторожа.

— Трое гнали — нейдёт.

— Трое?!

— Пойди!

Иван видел, что-то таит Монах, что-то там не просто так — исхихикался. Плюнул и пошёл, а тот дорогой сообщил ещё, как она валялась в снегу, как блажила и отбивалась и что теперь уже в лавке, никого к себе не подпускает, точно дикая кошка. Первый раз Иван слышал от него подряд так много слов.

В лавке оказалась Федосья. Растерзанная, всклоченная, с выбившимися волосами, белая как мел, с дико горящими глазами, сидела на скамье у дальней стены, прижавшись к ней спиной, ощетинившись, с поднятыми, скрюченными как когти руками. Шуба распахнута, шуба богатая, тёмно-зелёного бархата, шитая цветными шелками, платок еле держится, платок золототканый, кунья шапка валялась в стороне на полу. А четверо его молодцов стояли напротив на отдалении, перебрёхивались с ней, скалились, посмеивались. С тем же и к нему:

— Гляди!

Наверное знали, кто она ему, и Монах наверное знал — оттого и веселились. Рассвирепел и тихо выдохнул:

— Пшли!

Когда дверь закрылась, подошёл к ней, тронул щёку:

— Чего ты?

Она правда была пьяная, от неё пахло. Не дёрнулась, не отстранилась, лишь зажмурилась, болезненно скривилась, видимо опоминаясь и стараясь прийти в себя, выдраться из хмеля. Долго так жмурилась, трясла головой, а потом подняла веки и такой полоснула его болью в глазах, что он даже опустил руку. Надсадно вымолвила:

— А как теперь тебя ещё достать?.. И ещё напьюсь.

«Всё нарочно, чтоб меня достать!» — восхитился он.

— Молодец!

— Сколь не виделись-то!

— Небось слыхала, женился я.

— А как же я?!

В глазах уже не боль, а жалобная мольба. Стало жалко её.

— Пока не чуметь, подождать, потерпеть.

— Чего?

— А чего хочешь-то?

— Тебя. Чтоб о душе моей вспомнил, говорила же.

— Вот малость и подожди — всё будет впереди.

— Как?

— Как было, так и будет.

— Как?!

— Как! Как! Наперекосяк! Потом поперёк, потом внаскок, потом плашмя, потом стоймя, потом как пожелаешь — сама ведь знаешь.

Заботливо поправил ей платок, прижал голову к животу своему, и она крепко вцепилась в него обеими руками, долго не отпускала.

— Не счас! Не счас!

Стала оправляться. Поднялась. Глаза были дурные, шалые, полыхающие, взглядывала — жгла, и всё к нему, к нему, норовила потереться, прижаться, пришлось держать, пришлось косточками хрустнуть, чтоб опамятовалась. А она ещё пуще, и уж глаза прикрыла, и ноздри ходуном. Зашлась! Вовсе зашлась во хмелю и безысходной боли. Даже тряханул её:

— Завтрева! Завтрева!

— Там?

— Там.

— Гляди, Иван! Я про душу не зря, гляди!