Город ночных птиц - Чухе Ким

Я вспомнила, как Дмитрий танцевал на классах: поразительный размах, гибкая спина, завораживающая плавность даже в простых комбинациях. Все на него глазели, а он не смотрел ни на кого. На меня ни разу даже мельком не взглянул.

– Кажется, он тебе не нравится.

– Напротив, нравится. Он очень театральный. Когда у него хорошее настроение, он прекрасен. Я ему нравлюсь.

Я недоверчиво повторила:

– Ты ему нравишься.

Саша поспешил добавить:

– А мне нравишься ты.

Тут в репетиционный зал зашел Юсупов, педагог Саши, мы подскочили и стали поправлять свою одежду. Не заговаривая с нами, Юсупов резво пересек комнату и запустил диск на стереосистеме, и вот мы уже танцевали pas de deux.

Поскольку у меня еще не было собственного репетитора, Юсупов был для меня ближайшим аналогом наставника в труппе, где взаимоотношения между педагогами и танцовщиками были особенно близкими, почти священными. Ему было всего около сорока пяти, но к этому возрасту он успел стать не только одним из главных репетиторов Большого, но и прославленным на всю Россию артистом. Пшеничные волосы, остриженные под горшок, и крупный орлиный нос крючком придавали его облику средневековую кротость. Вопреки относительной молодости и неправильным чертам Юсупов держался с максимальной деловитостью. В его глазах была такая серьезность, что он казался вечно печальным.

Поначалу я не понимала, почему Саша не захотел работать с кем-то более влиятельным. Репетиторы не просто преподают хореографию, но и задают направление развития всей карьеры. Некоторые указывали подопечным, в какое время тем следовало спать, когда и что есть, как одеваться и даже с кем встречаться. Многие репетиторы отстаивали интересы протеже перед администрацией. Однако вскоре я поняла: Саша уважал людей за то, какие они есть, а не за то, что они могли ему дать. В каком-то смысле он, как и Юсупов, обладал чувством собственного достоинства, и потому им было легко в компании друг друга. Когда Саша разучивал новые прыжки или вращения – а именно это в Большом, в отличие от Мариинского, ценили в танцовщиках, – Юсупов иногда грустно улыбался, напоминая вдовца на выпускном сына. Для меня же, как и для всего остального состава театра, не считая Михаила Михайловича и со временем Саши, Юсупов оставался закрытым.

Всего два дня до моего дебюта. Мы только завершили дневную репетицию, последнюю перед генеральным прогоном на сцене. Юсупов вытащил диск, кивнул нам и направился к двери. Перед выходом он вдруг резко повернулся и окликнул меня:

– Наташа, отдыхай. И не забывай о еде.

Я кивнула, и репетитор вышел. Убедившись, что он ушел, я стянула тренировочную пачку и осела на пол. Ступни у меня были красные и распухшие, когда я высвободила их из пуантов, и я отбросила влажные бумажные полотенца, которые смягчали соприкосновения пальцев с полом. Я чувствовала себя окаменевшей, опустошенной, казалась себе растянутой двухвекторной стрелой, которой бесконечно стреляли в обоих направлениях. Затем в поле зрения появилась еще одна пара ног, и я услышала голос Саши:

– Он прав. Когда ты в последний раз ела?

Я задумалась.

– Я съела банан с ореховым маслом.

– Утром?

По правде говоря, это было после вчерашней вечерней репетиции. Но я кивнула, чтобы успокоить Сашу.

– Сама знаешь, что так нельзя, – сказал Саша. – Пошли поужинаем.

Я запротестовала, но он меня прервал:

– Мы оба знаем, что тебе больше нечем заняться. Нет у тебя ни планов, ни друзей.

– У меня есть друзья – только они все в Питере, – заявила я. Тут же пришло осознание, что я не вспоминала о них много недель, и я неожиданно ощутила морозец посреди теплого сентября.

– А в Москве у тебя есть я. – Саша протянул мне руку, и я поднялась.

Когда мы выходили через служебный вход, нас обдало влажным воздухом. Белые и красные петунии флажками колыхались на площади. Дороги были забиты машинами. Мы повернули к Охотному Ряду и пошли в сторону Александровского сада, над которым куполом вилась золоченая полуденная пыль. По пути мы заглянули на Красную площадь и полюбовались луковками собора Василия Блаженного, сиявшими теми же яркими цветами, которые видишь на картинах Кандинского. Где-то неподалеку мужчина, подыгрывая себе на гитаре, исполнял песню Виктора Цоя:

Солнце мое – взгляни на меня, Моя ладонь превратилась в кулак, И если есть порох – дай огня. Вот так…

Саша тихонько подпевал. Он заметил, что я смотрю на него, и снова улыбнулся. Глаза у него были цвета теплого меда, и меня вдруг настигло непреодолимое желание оказаться с ним в прохладной, затемненной комнате, прилечь и выспаться. Мы лежали бы в постели в полумраке, нас обдувал бы легкий ветерок, долетавший из открытых окон. Мы не танцевали бы, а наконец насладились бы покоем. Мы просто были бы. Я отвернулась, чтобы он не прочел мои мысли. Однако тоска волнами накатывала на меня, пока он вел нас к грузинскому ресторану на Старом Арбате.

Картина вторая

– Ну, и что говорят люди за моей спиной? – спросила я, когда мы заказали пельмени, сацебели, пхали из свеклы и фаршированные рулеты из баклажанов.

Глаза Саши заблестели, он сделал глоток воды.

– Что ты «девчонка из Петербурга».

Я улыбнулась.

– Само собой. А что еще?

– Ты правда хочешь знать? – Лицо Саши помрачнело.

Я кивнула.

– Мариинку я прошла. Знаю, какими бывают люди театра, ты меня ничем не удивишь.

– Ты не знаешь, какими бывают люди в Большом, – заявил Саша. – Когда я еще учился, некоторые из артистов труппы платили публике за аплодисменты…

– Это не новости, все знают про московских клакеров, – отозвалась я. Клакеры, как и станок по центру для ведущих артистов, были уникальной особенностью Большого, в Питере такого не было. – Слышала, руководство платит за поддержку некоторых солистов.

– Это еще не все. Некоторые платят за аплодисменты соперникам, чтобы те сбивались прямо на замысловатых вариациях. – Саша прервался. Вернулась официантка. Неизменно улыбаясь Саше, она выставляла на стол блюдо за блюдом. – В последние годы я подобного не замечал. Но теперь-то ты понимаешь: Большой – другой уровень. Лучше прикидываться, будто ничего не видишь и ничего не слышишь. Какая разница, что все думают, верно?

– Я просто должна все узнать, – сказала я, когда официантка, глядя на Сашу, тяжело вздохнула и наконец оставила нас.

Саша скривился, начиная что-то бормотать и то и дело обрывая самого