Бабуля-суперопекун - Кейт Лонг

— Это школа для вас, свора фашистов, — сказал Кэллум, становясь на колени, чтобы посмотреть старые отцовские долгоиграющие пластинки. — А меня, можно сказать, в один прекрасный день выгнали из школы. Они могли бы колотить меня до посинения, это бы не помогло. Я бы все равно не стал делать то, что делали остальные. Я не понимал, почему есть определенное время для рисования и математики, определенное время для лепки из пластилина и игры. Я не понимаю, почему нельзя разрешить детям следовать своим импульсам. Ведь тогда у каждого ребенка образуется мощный стимул к индивидуальным занятиям.

— И ты говорил им все это, когда тебе было семь лет?

— Ну да. То есть моя мама. Они постоянно приглашали ее зайти на беседу. И ее это все больше раздражало. В конце концов они стали называть ее плохой родительницей, неполноценной матерью-одиночкой, пока в один прекрасный день она не вывела меня из здания и не сказала: «Ты больше никогда сюда не вернешься». И я не вернулся. Это было здорово. — Он ногтем открыл футляр и вынул пленку. — Э, да здесь альбом «Human League», о котором ты мне рассказывала! — Он поднялся, шагнул к кровати и сел, все еще держа пленку. — Мама была просто классной учительницей. Она делала занятия веселыми и интересными, а в погожие деньки мы гуляли или уезжали куда-нибудь. Отец присылал нам деньги, так что ей не нужно было работать, хотя мы всегда были немного стеснены в средствах. В общем, это не имело значения, мы обходились.

Я почувствовала непонятный укол ревности, когда услышала, как он говорит о своей матери. У меня такого никогда не было.

— Моя бабушка тоже забрала меня из школы, потому что надо мной там издевались, — сказала я.

Это было правдой. Полл спасла меня тогда бог знает от чего. Может, даже от ритуального сожжения.

— Девочки бывают просто невыносимы, — сказал Кэллум, а его глаза пробегали листок со стихами. — Они все должны носить одно и то же, слушать одну и ту же музыку и все такое. В моем колледже есть девчонка, Лиззо, она неряха и немного дремучая, так она рассказывала, что в девять лет пережила ужасные унижения, потому что оставалась в стороне и не следовала общей моде.

— Они считали меня ведьмой.

— Что? — Кэллум положил альбом и взглянул на меня.

— Остальные дети в моем классе. Сначала они считали меня странной, потому что я живу с бабушкой и у меня нет ни мамы, ни отца. И еще потому, что я… выглядела не так, как они. («О, Паваротти, жирная свинья! Смотри, у нее уже титьки!») Потом кое-что произошло. Они решили, что это моих рук дело, и записали меня в ведьмы.

Я вдруг подумала: мне не стоило этого говорить. Зачем я все испортила, рассказав ему, какая я ужасная?

— Знаешь, — сказал Кэллум, — а ведь это круто!

— Совсем не круто, а очень мучительно.

— Да нет, нет, это круто! Вау. Ведьма! — Он с воодушевлением наклонился вперед. — Что ж ты натворила?

Я подумала об анисовом драже Донны. Черт. Лучше бы я молчала.

— Послушай, ты должен пообещать, что не станешь смеяться надо мной, если я тебе расскажу.

Кэллум воздел вверх руки. Высоко над его головой ветерок покачивал длинные пряди паутины.

— Клянусь, — сказал он.

Как мне было не поверить ему? Он пришел сюда, в эту комнату из прошлого века, где на стенах до сих пор висели фотографии военных самолетов, а по углам спали вечным сном мои родственники, и ничуть не смутился. Он, должно быть, видел комнаты других девочек, нормальные комнаты, но он не насмехался и не делал язвительных комментариев. Сосуд с прахом отца стоял на подоконнике за его головой. Я знала, что с Кэллумом все в порядке.

— Ну хорошо, тебе удобно сидеть? Потому что это долгая история, если рассказывать с самого начала.

— Давай с самого начала, — улыбнулся Кэллум.

— Ну ладно, раз ты этого хочешь. Так вот, там был этот парень. То есть их было много, они часто приставали ко мне и пытались вырвать книжки, схватить за пальто и все такое, но был один, Джейсон Ропер, который был на год старше всех мальчиков из нашего класса. Наверное, его оставили на второй год или что-нибудь в этом роде. Он был большим и болтливым, и выкрикивал гадости с высоты своего роста, и брызгал слюной, когда кто-то проходил мимо. («Эй, большая толстая корова, ты ненормальная, ты все еще носишь подгузники, а твоя бабушка покупает тебе одежду на барахолке!») Однажды он так разошелся, вопя, что у меня нет отца, а моя мама сбежала из дома, что потерял равновесие и упал, ударившись головой. Я просто стояла неподалеку, когда он корчился и плевал кровью. Дело в том, что какой-то ублюдок оставил там свой скейт, и он, падая, ударился лицом о его край. И вдруг одна из девчонок завопила: «Это она! Это она сделала! Кэтрин Миллер напустила на него злые чары!» Он снова скорчился, потом посмотрел на меня и заныл: «Где мой зуб?» И я услышала свой голос: «Я заставила его исчезнуть. Ты его никогда не получишь». — «Ах ты, проклятая ведьма! Я до тебя доберусь, ты уже покойница!» Я думала, он попытается меня ударить, но он бросился к туалету, роняя по дороге капли крови.

— Ну-ка, еще раз продемонстрируй этот замогильный голос. Это было на самом деле здорово. Как у настоящей ведьмы.

— Перестань, ты меня сбиваешь. О чем я говорила? Ах, да! Не знаю, зачем я это сделала, ведь это ухудшило мое положение, и остальные мальчишки не оставляли меня покое. Я была ведьмой весь тот день и следующий тоже. Раньше меня дразнили насчет моей семьи и… другого, но внезапно все стало гораздо серьезнее. Друг Джейсона Кристофер Хортон не переставал сверлить меня взглядом и даже пытался сыпануть в меня солью, когда мы стояли в очереди в столовой, потому что считал, что это убивает ведьминскую силу. Тем все и должно было закончиться, потому что через сорок восемь часов Джейсон увидел свой зуб в унитазе. Но потом с Кристофером случился несчастный случай.

Кэллум открыл рот:

— Господи, что еще произошло?

— Его сбил автобус, когда он играл в цыпленка. Он не был ранен, его просто сильно тряхнуло, и у него были ушибы и кровоподтеки. Но все обвиняли в этом меня, говорили, что подействовало