Три раны - Палома Санчес-Гарника

– Только если донья Хеновева составит мне компанию.

– Проходите, я сейчас все принесу.

И она нырнула на кухню, а я направился в гостиную. Старушка сидела в том же кресле, что и раньше, спиной ко входу, грея ноги под скатертью и глядя в окно с раздвинутыми занавесками. Я осторожно постучал костяшками пальцев по деревянной двери.

– Можно?

– Проходите, проходите, – ее бесцветный голос показался мне слабее, чем накануне. – Рада вас видеть. Садитесь.

– Как вы себя чувствуете?

– Ну, с определенного возраста когда у тебя что-то болит – это хорошо, потому что в противном случае, как говорит мой внук, с тобой точно что-то не так.

Сев, я увидел на столе потрепанную книжицу в черной матерчатой обложке.

– Как прошел визит к врачу?

– Отлично, все анализы в пределах нормы, но давайте не будем о врачах и больницах. Как ваши дела? Удалось ли что-то еще узнать о Мерседес и ее муже?

– Откровенно говоря, немного. Я раздобыл список врачей, работавших в больнице Принсеса летом тридцать шестого года. Ваш внук сказал, что у вас сохранилась отцовская записная книжка…

– Вот она, – оборвала меня старушка, показав на ту самую книжицу, в которой я от входа опознал искомое.

– Может быть, та информация, которую я раздобыл, и содержание записной книжки позволят мне узнать, у какого врача они жили. Не уверен, что мне это пригодится, но надо же двигаться в каком-то направлении.

Она внимательно смотрела на меня, словно не понимая. В этот момент в гостиную вошла Дорис с подносом, на котором стояли две чашки, слегка закопченный кофейник из нержавеющей стали и блюдце с пирожными. Хеновева взяла в руки записную книжку, чтобы освободить стол, и положила ее на колени. Расставив содержимое подноса на скатерти, Дорис удалилась.

– Закрой дверь, дочка, тепло уходит, – крикнула ей вслед Хеновева. Потом повернулась ко мне: – Вы что-то говорили?

Я ответил, разливая кофе.

– Записная книжка вашего отца может помочь мне отыскать, куда именно перебрались летом тридцать шестого года Мерседес и ее мать, когда уехали в Мадрид.

Она взяла в руки записную книжку, словно не понимая, откуда та взялась у нее на коленях.

– Ах да, записная книжка. Мой отец был человек очень организованный и всегда все записывал, чтобы не забыть. Познакомившись с новым коллегой, неважно где, он заносил в книжку его телефон, адрес, специальность и место работы.

Я поднял брови и довольно улыбнулся. Если то, что она говорила, было правдой, поле моих поисков сузится до тех его коллег, что работали в больнице Принсеса. Старушка, не обратив внимания на выражение моего лица, продолжила говорить.

– В наше время сельские врачи иногда сталкивались с болезнями, которых не знали, поэтому контакты коллег, которые могли помочь с диагнозом, зачастую имели жизненно важное значение для пациента. Мой отец всегда помнил об этом. Он был настоящим врачом, отличным специалистом, и так считаю не только я, об этом говорило все село. Хороший человек и отличный врач.

– Не сомневаюсь в этом, Хеновева.

Она все еще держала записную книжку в руках, а я никак не решался попросить ее. Тогда я подумал, что могу задать ей заготовленные мной вопросы.

– Хеновева, вы знаете, сколько лет было Мерседес и Андресу в момент, когда была сделана фотография?

– Мерседес было ровно на десять лет больше, чем мне. Я знаю это, потому что ее день рождения приходился на 1 апреля, на день раньше, чем у меня. Что до Андреса, то я не помню. Он был младше Клементе, значит, ему было лет… – она задумалась, вспоминая, – года на три или четыре больше, чем Мерседес, наверное, но это неточно.

Я тут же записал ее слова. Располагая примерной датой рождения, я мог обратиться в ЗАГС и запросить информацию о Мерседес, а через нее уже разузнать все об Андресе.

– Вам в тридцать шестом было десять, значит, вы родились в двадцать шестом, так?

– 2 апреля 1926 года, да, в этом году мне исполнится восемьдесят четыре.

– Хотел бы я так же хорошо сохраниться, как вы, в таком возрасте.

– Такие слова легко говорить, когда вам не исполнилось и сорока.

– Вы ошибаетесь, мне уже есть сорок, исполнилось в прошлом году, скоро будет сорок один.

– У вас еще вся жизнь впереди, и благодарите Бога, что вашему поколению не выпало тех лишений, которые достались нам. Хотя и мне грех жаловаться, видит небо, у меня всегда была тарелка бобов. Разве что в годы войны… Но тогда ни у кого ничего не было.

Я сделал последний глоток кофе. Посмотрев на меня, она тоже допила свою чашку.

– Хороший?

Я ответил ей утвердительным кивком.

– Внук говорит, что мне нельзя пить кофе, – она нагнулась ко мне с плутовской улыбкой, – но я его не слушаю. Мне всегда нравился кофе, и в свои годы я не собираюсь отказываться от одного из немногих удовольствий, которые дарит мне мой мирок. Если я и умру, то, по крайней мере, с чашечкой хорошего кофе! Так ведь?

– Полностью с вами согласен, Хеновева, но ваш внук просто заботится о вас.

– Пф-ф-ф, чушь! Мой отец дожил до девяноста лет, и при этом дымил как паровоз. Когда ему было шестьдесят, врачи запретили ему табак и спиртное. Он не послушался, хотя сам был врачом и должен был бы подавать пример окружающим. Всегда говорил, что предпочитает умереть с сигаретой в одной руке и бокалом «Каса Фермин» в другой, – она на мгновение замолчала. Я взял печеньку и разжевал ее. – Кстати о Фермине, я тут вспомнила… – она снова замолчала, прижав пальцы ко рту, задумавшись о воспоминаниях, вызванных этим именем, – Фермин Санчес был арестован и сидел вместе с братьями… Да, он точно был с ними. Его арестовали, когда он пытался попасть в Мадрид, и посадили туда же, куда и братьев.

– Кто это, Фермин Санчес?

– У него была винная лавка на улице Кристо. Девчонкой я ходила туда за вином для отца. Фермин крепко дружил с дядей Маноло. Лавка располагалась прямо напротив его дома, и когда тот был не в поле, то часами мог торчать у Фермина.

– Как вы думаете, я смогу с ним поговорить?

Она посмотрела на меня с нежной улыбкой.

– Фермин умер более тридцати лет назад, вскоре после моего отца. Но вот внук его до сих пор жив. Ему сейчас лет шестьдесят, потому что его отец был моего возраста.

– Полагаете, он сможет что-нибудь мне