Выбираю таран - Людмила Жукова

Потом через много лет рыбачили мы с ним вместе в санатории, в Крыму. Я ему напомнил о том казусе. Он, оказывается, помнил. Рассмеялся: «А что ж ты мне тогда не признался, кто ты есть?» А зачем? Да я и в комбинезоне был, стыдно в таком непрезентабельном виде — с перчаткой на ноге — героем себя объявлять.

* * *

…В тот день, 11 августа 1941 года, мне повезло четырежды. По законам войны — слишком много, и должно было хоть раз это везенье сорваться и заставить применить и уменье. Так возражал Суворов своим завистникам: «Все везенье да везенье! Помилуй бог, когда-нибудь надобно и уменье!»

Так вот, в первый раз мне повезло, когда, идя на излюбленной для «мига» высоте около восьми тысяч метров, заметил тянущийся с запада на восток белый шлейф от идущего надо мной самолета. Здоровье позволяло мне тогда летать без кислородной маски и повыше. И я нагнал его, забравшись на девять тысяч метров.

Это был До-217, двухмоторный бомбардировщик, очень похожий на «юнкере» внешне, но двухкилевой и чуть выше его по скорости. Экипаж — четыре человека.

Второе везенье — солнышко светит мне в затылок, а им в лицо. Они меня не видят, а я наблюдаю и делаю вывод: снимают, гады, на фотокамеру железную дорогу Москва — Ленинград. А по ней — эшелон за эшелоном, а при той ясной погоде — и эшелоны, и все узловые станции как на ладони. Не встреть я этого «фотографа» — придет следом косяк бомбёров, разбомбят!

Третье везенье — первой же очередью я поразил их стрелка, и один мотор задымил. Они — в драп. Я следом, жму на гашетки, а пулемет заклинило! Боеприпас есть — на земле потом проверил всенародно, — пулеметы молчат. В подобные моменты такая страшная злость охватывает, что ни о чем другом не думаешь, кроме одного — сбить! Конечно, мысль мелькнула: а вдруг погибну, неточно рассчитав удар? Это мне почти девять тысяч метров кувыркаться, и то если при сшибке жив останусь. Пришла эта мысль и ушла: если и погибну, с собой свиту из четырех вражин утащу! Незряшная моя смерть будет. За нами — Москва, не просто столица — символ! Где ж тут о собственной жизни думать.

И везет мне в четвертый раз: таранил — и остался жив!

Думаю, помогла выучка парадов на Красной площади, когда мы шли точно на метр друг от друга, вырисовывая в небе сложные фигуры.

Ну, а как провести удар, чтоб живым остаться, я теоретически знал и не раз прикидывал еще на земле, как многие наши летчики, свои действия. Произвел расчет скоростей, зашел сверху справа, чтобы под его обломки не попасть, и рубанул винтом по стабилизатору.

Скрежет металла. Тряхнуло меня. Мотор издал какой-то утробный надсадный рев. Все…

Он пошел вниз, а я отслеживал внимательно место его падения, у нас ведь в ВВС на слово не поверят, вещественное доказательство — рухнувший самолет врага — потребуют. Он грохнулся, как я определил по карте, на окраине города Зубова, при впадении в Волгу реки Вазузы.

А я на своем еле дышащем моторе «мигаря», не любящего крутые пике, осторожно дотянул до родного поля в Мигалово под Калинином и сел как положено.

…Прибежал полковой фотограф, поворчал, что техники, поспешив, сняли покореженный, оплавленный винт с самолета и положили на землю. Но делать нечего: снял Алексея с друзьями, стоящими около винта. А потом — одного Алексея, раскуривающего шикарную трубку: модно тогда было среди фронтовиков трубки курить.

Командир после доклада пилота не удержался, обнял: спасибо, герой!

Техники быстро заменили винт, и Катрич на другой день снова поднялся в небо.

В небе он был и 28 октября 1941 года, когда по радио читали указ о присвоении ему звания Героя Советского Союза. Приземлился — друзья в шутку перед ним выстроились, поздравляют.

В те военные годы радио в домах никогда не выключалось, даже на оккупированных территориях слушали сводки Информбюро партизаны и подпольщики. Услышали на оккупированной Харьковщине тот указ народные мстители, помчались с радостной вестью к леснику Николаю Григорьевичу Катричу, что прятал в глухих лесах сотни людей, спасая от угона в фашистскую неволю.

— Ну, с такими хлопцами, как ваш Алексей, немчуру от Москвы скоро отгоним! — приподнято говорил командир, пожимая руку отцу героя.

— Не ваш, а наш, — поправил отец.

Алексей и вправду был для всех «наш», потому что здесь, в селе Алексеевка Краснокутского района, закончил семилетку, отсюда проводили его всем селом на рабфак при Харьковском зооинституте. Собирался он, получив профессию зоотехника, работать в родном селе. В 1935 году был призван в армию. В военкомате его уговорили пойти в авиацию.

Учился Алексей в знаменитом Чугуевском военном авиационном училище. Потом служба в 27-м истребительном авиаполку, встреча с девушкой-гордячкой Тамарой…

За красавцем летчиком, высоким, статным, многие девушки хоть на край света готовы были мчаться. А эта держалась строго и, когда он напрямик спросил, уезжая в другую часть, в Клин: «Поедешь со мной?» — помолчала и серьезно ответила: «Подумаю».

«Приезжай!» — написал он ей в письме. «Если надо, сам за мной приедешь», — ответила Тамара.

Пришлось Катричу просить отпуск «по семейным обстоятельствам» и ехать за невестой.

Вскоре родился первенец — сын Борис, и вскоре же пришлось срочно собираться в эвакуацию. При прощании с мужем Тамара не плакала: чтобы запомнил ее спокойной, уверенной в том, что с ним ничего не случится.

А вот услышав по радио в маленьком городке на Урале указ о присвоении ее Алексею звания Героя и рассказ корреспондента о таране фашистского самолета на огромной высоте, заплакала навзрыд!

— Что ж ты плачешь? — удивились прибежавшие ее поздравить соседки. — Радоваться нужно!

— Как же радоваться, когда он столько пережил!

…Так любил Алексей свою царицу Тамару, что родившуюся после войны дочку тоже Тамарой назвал. Теперь, когда сын Борис, тоже в недавнем прошлом летчик, живет на Украине, по месту своей последней службы, окружают вниманием и заботой Алексея Николаевича две Тамары и внук Андрей с семьей.

Но сам герой считает, что вовсе не 11 августа, идя на рискованный таран, а позже, в ноябре 1941 года, пережил действительно роковые минуты. Из его 14 побед эта была не только самая трудная, но и мистическая.

Летел он на «яке», построенном на средства саратовского колхозника Ивана Дмитриевича Фролова, и, видно, был заговоренным тот подарок.

Сбив «юнкере», Катрич возвращался с почти пустым боезапасом в Клин, когда налетели на него два «Мес-сершмитта-109» и атаковали поочередно, не жалея патронов. Катрич уходил от обстрела, нажимая то правую «ногу», то левую, и тогда его «як» летел бочком, а вражьи пули рассекали воздух за его «хвостом».

И вдруг внизу, где-то вблизи Ленинградского шоссе, спасительным лучиком блеснула белая церквушка. Выручай, голубушка! Катрич заложил вокруг церкви крутой вираж, немец следом и — врезался в землю! Второй поспешно ушел на запад.