Вне закона - Овидий Горчаков

Душистый мед горит янтарем, густо стекает с ложки на блюдце. Не поймешь, какой вкуснее – этот, гречишный, или вон тот, засахаренный, желтый. К ногам жмется смешная мохнатая шавка. На черном лбу у Тузика серебряная звездочка. Тузик жалобно дрожит черной, мокрой пуговицей-носом, шевелит пушистым хвостом, умоляюще смотрит влажными сливами глаз, лезет обеими лапами на колени.

– Прочь, дурень, разве собаки едят мед? – гонит его дед и рекомендует нам шавку: – Слуга мой, страж верный… Так опять, говорите, немец наступать начал, на Воронеж прет? Знать, сильней, все еще сильней он нас, дуй его в хвост!

– Ничего не сильней, – не соглашается Щелкунов, – просто мы…

– Сильней он. Но ежели мы всем миром на него навалимся да по-русски гвоздить его будем, вот тогда треснет пуп у Гитлера.

Хрустящая хлебная корочка, теплая пахучая мякоть, острый холодок малосольного огурца. Из сеней доносится неуловимый запах прошлогодних яблок. Вот они в миске – антоновки и цыганки… Звонкий смех Минодоры, она нет-нет да и прыснет в кулак, глядя на Длинного… А губы у нее красные и сочные, как земляника…

– Внучка вон уж как налилась, – болтает дед, – кровь с молоком, самой что ни на есть спелости, а все в девках сидит из-за проклятой этой войны…

Минодора, вспыхнув, замахала на деда руками, прикрылась рукавом. У Длинного пунцово запылали оттопыренные уши.

Минодора ловко ловит юркую моль рукой, спешит сменить тему разговора:

– Надо бы, дедусь, в шкафу посыпать…

– Эх, внученька! До нафталину ли теперь, с молью ли воевать!.. Спасибо партизанам, прогнали германов, живем безданно-беспошлинно, да не ровен час. Ох силен он еще… Бунтуется у меня пчела, никак быть беде…

– А я верю, что наши победят к осени, – твердо сказала Минодора. – И поеду я в Слуцк свое педучилище кончать!

…В полутьме сеней Длинный остановился и замямлил:

– Ты ступай потихоньку, я… того… догоню, вот только скажу деду пару слов… Яблок возьму на дорогу…

Он догнал меня за околицей и долго шел рядом, улыбаясь мечтательно каким-то своим мыслям, то и дело оглядываясь на дом с аистовым гнездом.

– Ну как? – не вытерпел я. – Поцеловался на прощание с дедом?

Длинный расхохотался, достал несколько яблок из карманов, протянул мне, произнес благоговейно:

– Антоновка, апорт, титовка!.. Знаешь, Витька, – заявил он мне неожиданно, – после войны я обязательно приеду сюда, в Красницу, жениться.

В изумлении уставился я на друга. Лицо у этого восемнадцатилетнего жениха длинное, худое, рот как ломоть, из арбуза вырезанный, как у Буратино, глаза светло-голубые, точно выцветшие. Русые волосы торчат пыльными космами во все стороны. Нежно розовеет облупленный нос. Воротник замусолен до черноты, пуговицы оборваны, куцый ватник продрался на локтях, петушиные икры в раструбах кирзовых голенищ… Только лакированный комсоставский ремень со звездой на пряжке, гранаты, наган, рожки в голенищах да немецкий тридцатидвухзарядный автомат со складным прикладом поперек груди придают Длинному лихой, воинственный вид.

– Раскис, распустил нюни! – Меня прорвало. – Тоже мне жених! На смазливую девчонку польстился! Только канарейки в клетке не хватает. Какое она право имеет салфетки крахмалить, барахло нафталинить, когда весь мир кровью обливается. Эх ты… Тузик!

– Молчи, дурак! – весело обрезал Длинный. – У Минодоры отец и брат в армии: брат – летчик, отец – комиссар. Да и сама она такие сведения нам из Могилева да из Быхова носит, что Самсонов только ахает! Она раньше с Богомазом связь держала, потом с Надей, а теперь со мной… А что они с дедом за старую, мирную жизнь цепляются… что ж, в этом ничего дурного нет. Минодора даже затеяла детей в селе грамоте учить. Это, брат, такая девушка!.. И старикан мировой: он воск отдает церкви на свечи – во имя победы над супостатом!.. – Володька Длинный засмеялся счастливо, вытянулся и, задрав к небу длиннющие руки, заорал во весь голос: – Обязательно-о!.. Приеду-у-у!..

И голос его разнесся далеко по зреющей ниве, догоняя волны, катившие по зеленому морю ржи, пугая жаворонка в поднебесье.

Он повернулся ко мне:

– Что ты понимаешь? Ты глянь вокруг! До чего жить хорошо! Совестно, война все-таки. Но я никогда так счастлив не был. Душа у меня сейчас ну прямо рояль…

– Ну а при чем тут эта твоя Минодора?

– Как при чем? Да что ты в этих делах понимаешь?

– Мальчишка! – пробасил я. – И это ты говоришь мне, человеку, который, можно сказать, безнадежно запутался в своих сердечных делах? Понимаешь, Длинный, я люблю свою девушку в Москве, а недавно мне очень понравилась одна девушка в Ветринском отряде. Кроме того, мне кажется, что я чуточку влюблен в Надю Колесникову. Выходит, я человек легкомысленный, а?

До самого лагеря мы поверяли друг другу свои сердечные тайны. Я не посмел, конечно, сказать Длинному, что успел уже и в Минодору его влюбиться. В ту самую минуту, когда пальцы ее, протянутые к ставням, загорелись солнечно-алым светом. И вся она была какая-то солнечная… И весь день озарился каким-то особенным светом.

В лагере, куда подбросил нас повстречавшийся на пути обоз, мы сразу же завалились спать. Но не проспал я и часа, как меня разбудил Кухарченко. Он приказал немедленно явиться к командиру отряда.