Хозяин берега - Леонид Словин

— Надо вызвать милицию. — Я тронул Согомоныча за плечо.

— Нет, — он отвёл глаза. — У нас так не Делается. Нужно сделать вид, что ничего не случилось, — он взглянул на меня. — Жаль только, что я не могу теперь по-прежнему заниматься вашей головой…

Это был ещё один мой заложник, попавший в беду. Расположение ко мне навлекло несчастье на его заведение.

Я отошёл к машине. Постоял, прежде чем сесть за руль.

Вокруг сплошным беспределом тянулся одноэтажный Самстрой — поставщик самой опасной уголовной преступности, организованной вокруг браконьерских семей и лодок. Честолюбивые юноши, взлелеянные крёстными отцами Берега, уже освоили свой путь, пока одряхлевшие вожди наверху награждали друг друга, а придворная номенклатура делила дачи, квартиры, пайки, пристраивала детей за границей.

«Новыми успехами встретим…» — было выведено на розоватом выгоревшем полотнище, соединявшем городской роддом с домом для престарелых. Продолжение не читалось, но мысль была ясна. «Успехов много, хотя старых для встречи чего-то там пока недостаточно…

Я закрывал «Ниву», когда к обкому подкатила чёрная служебная «Волга». Из неё вышел человек в прокурорской форме. Я узнал Фурмана.

— Привет, Игорь! — Мы вместе вошли в здание. Поднялись по лестнице. Фурман вёл себя так, словно между нами ничего не произошло. — Хочешь новость? В этом доме пока никто не знает. Ты — первый… Бураков повесился. В следственном изоляторе.

Я поразился:

— У нас в следственном изоляторе? Чего они…

— Не у нас, слава Аллаху! В следственном изоляторе КГБ…

— А туда-то он как попал? — удивился я. — Как шпион?

— Да нет! При поступлении у Буракова обнаружили обострившийся геморрой. Ну, и решили подлечить. Консервативно, разумеется. В нашем изоляторе условий нет, а у них и условия, и специалисты. Тебя это удивляет?

— Меня уже трудно чем-нибудь удивить, Фурман. — Постепенно я пришёл в себя. — У других обвиняемых, надеюсь, нет геморроя?

— Нет вроде.

Над дверью вспыхнула лампочка, и секретарь Митрохина, до того не обращавшая на меня ни малейшего внимания, оторвалась от своих ногтей и кокетливо улыбнулась:

— Вас приглашают…

Знакомое аэродромное величие кабинета, ощущение взлётной полосы, обозначенной ковровой дорожкой. Первый поднялся из-за стола.

— Присаживайся… — Митрохин кивнул на приставной столик и сам тоже пересел, оказавшись напротив меня. — Что там с этим делом Умара Кулиева? спросил он. — Ну, мало ли что преступник сочинит, чтобы выкрутиться? Стоит ли сразу бить в самые большие колокола! Я по поводу телеграмм…

— Стоит! Умар Кулиев невиновен… Меня мучила жажда, но графин с водой стоял на столике в стороне.

— Мне докладывали обратное… — сказал Митрохин.

Без стука в кабинете появились прокурор Довиденко и полковник Эминов. Довиденко поздоровался со мной коротким, сухим кивком. С лица Эминова не сходило злое, капризное выражение. Он снова не заметил меня.

Митрохин подал знак — Довиденко и Эминов сели чуть поодаль, чтобы не мешать нам, и в то же время при первой необходимости дать Первому справку. Всё у них спланировано, который раз я снова мог в этом убедиться.

— …Между прочим — раз уж мы заговорили о работе водной прокуратуры, — сказал Митрохин, — как ты смотришь, если мы переведём вас в помещение бывшей военной?

Это — нежилой дом, всё приспособлено. Вначале людям необходимо создать нормальные условия, а потом спрашивать с них работу. Устроитесь, а там, глядишь, решим и жилищные вопросы… Надоело, наверное, жить как на бивуаке?

Я знал теперь, что меня ждёт, если я соглашусь быть послушным. Особняк бывшей военной прокуратуры. Квартира. Кормушка. Как равный, получу я свой кусок от общего жирного пирога. Я перестану быть парией в среде местного начальства. Мы будем встречаться с Митрохиным, Довиденко и Эминовым на сессиях и активах, обмениваться новостями, приглашать друг друга на юбилеи и праздники. «Ты — нам, мы — тебе!» Ничего другого не требовалось.

В кабинете стало тихо. От меня ждали ответа.

— Надо срочно освободить невиновного, — повторил я. — Дело Умара Кулиева полностью сфальсифицировано… Сделка не состоялась.

— Вы говорите об улучшении работы водной прокуратуры… — тотчас подал голос Эминов. Это был опытный демагог. — А он делает вид, что не понимает!

Брезгливое выражение не сходило с его лица.

«Это не маска, — подумал я. — Он действительно оскорблён. Какой-то водный прокуроришка выступил против исконных привилегий здешней чиновничьей мафии…»

— Пусть скажет тогда, для кого его помощник сегодня утром получил взятку — ни много ни мало — тридцать тысяч…

Я выслушал эту клевету молча, не шевельнув ни одним мускулом.

— Бала Ибрагимов уже взят под стражу, и деньги у него изъяты! Я говорил с ним. Молодой, но уже глубоко аморальный, развращённый юноша…

«Толстый, неуклюжий Бала! — подумал я. — Деликатный, в тёмных очках-консервах, идеалист… Конец твоим честолюбивым мечтам о прокурорской карьере!»

Я посмотрел на графин — я просто умирал от жажды.

— А вот письмо от следователя водной прокуратуры Гусейна Ниязова, он возмущён…

«Сколько-же ещё у них для меня новостей? Вечно занятый семьёй и детьми Гусейн! Не поэтому ли он сидит на больничном и не показывает носа…»

Митрохин снова возвратился к Умару Кулиеву — меня к чему-то готовили.

— В связи с делом Кулиева нам удалось поднять — и на такую высоту! принципиальные вопросы борьбы с браконьерством! Народ до этого здесь спал, свыкся с тем, что происходит…

— О чём вы говорите… — невежливо прервал я Первого. — О каких принципиальных вопросах, когда невиновный осуждён на смерть!

Но Митрохин словно не услышал меня:

— Сразу же пошли десятки, сотни писем! Тысячи подписи со всего Союза. «Смерть! Никакой пощады убийце!» Я лично выступил в республиканской газете… И теперь как? Что мы им скажем? «Ошиблись. Извините!» Так? — Что об этом говорить зря… — Я снова прервал его.

Митрохин снова взглянул на меня. — Ты в курсе? — О чём вы?

Теперь уже не только Митрохин, но и Довиденко, и Эминов смотрели на меня волчьими, настороженными глазами.

Я всё прочитал в их глазах.

Умара Кулиева не было больше в живых. Живой он был им опасен, и приговор спешно приведён в исполнение.

Я не рванул рубаху на груди, не взвыл глубоко, по-собачьи, от невыразимого отчаяния и безнадёжной боли. Я поднялся, налил из графина воды.

— А мои телеграммы в Москву? В Президиум Верховного Совета? Генеральному прокурору?

— Видишь ли… — объяснил Митрохин. — Довиденко попридержал их. Ему показалось, что он обязан посоветоваться со мной.