Три раны - Палома Санчес-Гарника

и поднял брови. – Как я мог назвать какие-то имена? Они требовали от меня невозможного. Я попытался объяснить, что разорение, причиненное церкви и кладбищу, – дело рук пришлых, но мне не поверили и обвинили меня в укрывательстве. Меня не застрелили на месте только потому, что их командир, как мне кажется, сжалился надо мной и дал мне время подумать до следующего утра. При этом он потребовал у меня десять имен, десять имен в обмен на мою жизнь, – и он иронично улыбнулся. – Я бы с радостью отдал свою жизнь, если бы это помогло мне спасти других. Мне позволили вернуться домой, но ночью ко мне пришел сын булочника, – он впился глазами в дона Иполито. – Красный безбожник, как вы их называете. Он предложил спрятать меня, потому что за мной должны были прийти. Об этом его отцу рассказал один из гражданских гвардейцев нашего села, прибившийся к военным. Я выбрался через черный ход с помощью пятнадцатилетнего парнишки, рисковавшего своей жизнью ради меня, старика, вместе мы добрались до булочной, и меня спрятали на сеновале. Там, погребенный под сеном, недвижимый, я пролежал всю ночь и часть следующего дня. Я слышал, как приходили солдаты, как сыпались угрозы, как кричала Амелита, – он тяжело сглотнул. – А когда настала ночь, Бенхамин, булочник, вывел меня из дома и полями проводил до Альмендралехо. Дорога выдалась нелегкой, мы шли без отдыха всю ночь. Там он передал меня своему другу, тоже из красных, который, не задав мне ни единого вопроса о том, кто я и от чего бегу, отвез меня до Мериды. Бенхамин вернулся в село, потому что солдаты взяли в заложники всех женщин и детей, чтобы никто не убежал. Я поинтересовался судьбой Амелиты и его сына, и он сказал, что их тоже забрали, поэтому ему срочно нужно было возвращаться.

Он на мгновение умолк и пристально посмотрел на дона Иполито, который, чувствуя себя крайне неловко, тут же отвел взгляд.

– Вы понимаете? – горячо продолжил священник. – Он рискнул своей собственной жизнью и жизнью своей семьи, чтобы спасти старого и усталого священника!

Над столом повисла глубокая тишина.

– Он попросил меня молиться за всех остающихся, молиться… Я прослужил в приходе больше тридцати лет, и Бенхамин ни разу не переступил порога церкви, но он попросил меня молиться за них. Я не знаю, что с ним было потом. Я презираю себя за то, что не остался. Я хотел остаться, но испугался и с огромным чувством вины сел на поезд, который увез меня от неминуемой гибели. Уехал, сознавая, что, спасая собственную жизнь, я бросаю в лапах смерти многих из моих прихожан.

Тихий, сдавленный, полный горечи стон оборвал его речь, плечи его затряслись в беззвучном плаче. Все молчали, не желая нарушать его исповеди. Спустя некоторое время, которое прошло в напряженной тишине, дон Авелино глубоко вздохнул, обвел всех красными от слез глазами и прерывистым голосом продолжил.

– Мне пришлось почти сутки ждать, пока придет поезд, который отвезет меня в Мадрид. В вагоне мое место оказалось напротив Дориты и Фелисы. Я увидел страх в их глазах, когда ополченцы начали проверять у пассажиров документы. Когда пришла их очередь, прежде чем они успели молвить хоть слово, я сказал ополченцам, что это мои сестра и племянница и что у них нет документов, потому что нам пришлось в спешке оставить дом, спасаясь от наступления мятежников. У меня же было поддельное удостоверение профсоюза пекарей Севильи, которое дал мне Бенхамин, этого оказалось достаточно. У нас несколько раз проверяли документы, в последний – здесь, в Мадриде, на станции. И я уверен, что одна из ополченок не поверила ни единому моему слову, но позволила нам уйти.

Он снова поднял брови и слегка улыбнулся, словно выговорившись, почувствовал облегчение.

– Так что, как видите, дон Иполито, людей нельзя делить на красных и синих, добрые и дурные люди есть по обе стороны.

Донья Матильда решительно встала, словно проснувшись.

– Ну что же, для вас испытания закончились. Вы останетесь здесь столько, сколько потребуется.

– Но у нас нет денег, – сказала сестра Фелиса. – У нас вообще ничего нет.

– Не беспокойтесь, сестра, как-нибудь разберемся. Кандида, приготовь комнату дона Криспуло для моего деверя и комнату студентов для женщин. Никто из них не появится, как минимум, до сентября.

Когда служанка вышла, дон Иполито раздраженно поднялся.

– Ваше решение спрятать у себя священника и двух монахинь, донья Матильда, ставит нас всех в опасное положение. Вы забываете о своих обязанностях домовладельца перед нами.

– В моем доме будут проживать мой деверь Авелино, его сестра и его племянница. Он – пекарь, сбежавший из своего родного села, когда его захватили мятежники. Никто не знает о том, что он священнослужитель.

Дон Сатурнино рассудительно произнес.

– С вашего позволения, донья Матильда, в данном случае, и прошу не рассматривать это в качестве прецедента, я вынужден согласиться с доном Иполито. Укрывая в пансионе беглецов, вы можете навлечь на всех серьезные неприятности.

– Отвечу вам, дон Сатурнино, то же, что и дону Иполито. Эти люди останутся у меня дома. Если кто-то из вас с этим не согласен или полагает, что их присутствие ему угрожает, он волен уйти.

Удар в дверь и последовавшие за ним пронзительные звонки заставили всех вздрогнуть. В столовую вбежала перепуганная Кандида.

– Ополченцы. У подъезда стоит грузовик с надписью FAI.

– Боже правый!

Все окаменели, не в силах пошевелиться, а в дверь продолжали трезвонить и барабанить так сильно, что, казалось, она вот-вот слетит с петель. На лестнице слышались голоса.

– Что мне делать, сеньора? – испуганно спросила Кандида.

– Мануэла, – велела Маура внучке, – отведи их к нам в комнату и закрой на ключ.

Девочка молча встала и, взяв за руку дона Авелино, вывела всех троих из столовой.

Донья Матильда посмотрела на стол.

– Хулита, будь так добра, отнеси три тарелки с приборами на кухню и побыстрее.

Женщина проворно выполнила ее просьбу. Затем убрали лишние стулья, и только после этого, под грохот ударов в дверь, донья Матильда обратилась к Кандиде.

– Теперь можешь открыть. А вы все садитесь за стол. Если что, я отвечу за все. В конце концов, это мой дом.

– Вам легко говорить! – раздраженно воскликнул дон Иполито, снова усаживаясь за пустую тарелку. – Раньше надо было думать. А теперь нас всех ждет пуля в голову и придорожная канава.

Все испуганно отвели глаза. В воздухе повисло напряженное молчание.

– Старайтесь сохранять хладнокровие, – скомандовала донья Матильда, как только Кандида вышла за дверь. – Это пансион, у нас обычный ужин. Понятно?

В