Асьенда - Изабель Каньяс

Она вцепилась в скамью так крепко, что костяшки ее пальцев побелели; все ее тело сотрясали резкие хриплые вздохи. Она дышала отрывисто и неровно.

Мне нельзя было покидать дом. Это вспышка чувства совершенно неразумного, – конечно, я не мог остаться. Присутствие Родольфо бы этого не позволило. Но уходить было ошибкой.

Беатрис подняла голову, услышав, что я приближаюсь, – ее зеленые глаза раскрылись так широко, что я мог рассмотреть белки у радужек. В памяти тут же промелькнуло лицо Аны Луизы. Ее сердце остановилось от страха, веки поднялись и она навечно осталась в ужасе смотреть в пустоту.

– Беатрис. Тише, – проговорил я тихим голосом и преодолел последние несколько шагов до нее, выставив руки, будто хотел усмирить испуганную лошадь. – Ш-ш-ш.

Руки Беатрис ослабли. Я бросился ловить ее, пока она не рухнула на скамью. Она промокла до нитки, и ее била дрожь. Лицо ее побелело от страха. Я крепче сжал ее руки, чтобы успокоить.

– Ш-ш-ш.

Беатрис вскинула подбородок: ее скулу пересекал кровоточащий порез, глаза остекленели от застывших в них слез. Она следила за мной взглядом, жадно изучая, пытаясь понять, настоящий ли я, или это видение. Затем она осмотрела все вокруг; ее грудь вздымалась и опадала, подобно стаккато.

– Здесь так тихо. – Ее дыхание сбилось. – Так тихо.

Сердце сжалось в груди. Сколько раз я сбегал от грохочущей тьмы, когда был ребенком? Как часто подвергался пыткам голосов после захода солнца и потом искал утешения в тишине церкви?

– Здесь вы в безопасности, – сказал я.

Лицо Беатрис исказилось.

Весь мир замедлился. Меня охватила жажда, подобная приливу, возникла невыносимая потребность защитить женщину предо мной. Я притянул Беатрис к себе, и в то же мгновение она обхватила меня руками. Одно движение, идеальное, как в танце. Одно крепкое объятие. Ее руки обвили мою грудь, пальцы впились в спину. Влага с ее сорочки впитывалась в мою рубашку, согретую теплом наших тел. Я положил голову Беатрис себе на грудь и прижался подбородком к ее мокрым волосам.

От нее пахло дождем. От нее пахло страхом.

– Ты в безопасности, – прошептал я. Беатрис прижалась ко мне, всхлипывая. – Ш-ш-ш. Дыши. Ты в безопасности.

Я гладил ее по волосам, другой рукой придерживая за талию. Постепенно ее прерывистое дыхание выровнялось, руки расслабились. Рыдания утихли, а затем и вовсе прекратились.

Мы оба не спешили размыкать объятий. Неизвестно, сколько мы простояли там, в мягком сиянии свечей алтаря, тесно прижавшись друг к другу, словно влюбленные.

По крыше капеллы стучал дождь, в ночи по долине разносилось глухое уханье совы. Она в безопасности. Она в безопасности. Я не знал, от чего бежала Беатрис, но знал одно: пока мои ноги ощущают землю под собой, а сердце – небеса над головой, я не позволю причинить ей вред.

Я почувствовал, как мышцы ее спины слегка напряглись под моей ладонью.

Это вернуло меня в действительность. Я не должен был обнимать ее так крепко, нет… Я не должен был обнимать ее вовсе.

Беатрис ослабила хватку, и я быстро отступил. В горле сжалось что-то напоминающее сожаление. Держать ее в своих руках ощущалось как нечто правильное. Это чувство росло во мне, будто грозовые тучи, будто неотвратимость дождя. Уверенность пронизывала болью до самой сути. И эта боль не знала никаких языков. Она была правильной.

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказала Беатрис с решимостью в голосе. Сердце пропустило удар. – Я не вернусь. Я не могу. – Ее голос сорвался.

Я откашлялся. Я думал вовсе не об этом. Так вот какого она была обо мне мнения? Что я настолько глуп, что отправлю ее обратно к мужу, от которого она сбежала посреди ночи? В тот дом?

Нет. Я хотел умолять ее остаться здесь, упасть в мои объятия, впиться пальцами в мою спину…

– Я посплю на скамье, – добавила Беатрис и сделала глубокий вдох. – И вам меня не остановить.

В голове зароились мысли – спутанные, едва различимые: муж Беатрис захочет узнать, куда она пропала. О нет, он будет в ярости, если проснется и обнаружит ее со мной. Дом очнулся, ожил, и одна она туда вернуться не сможет. Не раньше восхода солнца. Но и провести ночь здесь – тоже…

Ведь так?

Но разве я сам бесчисленное количество раз не находил убежище таким же образом?

Тити знала, что по ночам я сбегал из отцовского дома из-за голосов. Когда я достаточно подрос и стал обучаться у нее, она поведала мне о силах, которые способны пробраться человеку под кожу и поглотить своего хозяина, будто летучие мыши, пожирающие ослабшего быка. Ты должен прогнать их, говорила мне Тити. Ты – единственный властитель своего разума. Изгони их. Прикажи оставить тебя в покое.

Даже когда бабушка входила в самые больные дома, чтобы очистить их копалом и окурить травами стены и очаги – дома, зараженные так сильно, что мне она велела оставаться снаружи с хозяевами, – голоса отражались от нее, как вода от серебра, а ее аура была непроницаема, словно сверкающий щит воина. Она была пророком в мире, лишенном богов: целительница больных, путеводная звезда. Она пробиралась сквозь темные стальные облака, чтобы управлять грозой в сезон дождей, она хватала молнии, как вожжи, и подчиняла их своей воле, чтобы те превращали урожай в золото. Она покоряла голоса.

Я не был ею.

Я потерпел неудачу, и от этого пострадала Беатрис.

Быть может, я был слабее Тити. Как бы сильно я ни пытался следовать ее пути, как бы страстно ни боролся, чтобы быть хорошим человеком и нести добро, ничего не вышло. Как бы я ни старался упрятать самые темные части своей души в шкатулку и пользоваться лишь дарами Тити, они все выносили. И хуже того, они вкусили свободу и теперь гудели жизненной силой. Насмехались над моей неудачей. Натягивая цепи, требовали внимания. Напоминали мне, что я проклят, осужден на вечные муки.

Тити вечные муки никогда особенно не заботили. Она верила в некое подземное царство, туманный темный мир, куда попадают все души. Но это не она провела годы за изучением Священного Писания, не она замаливала грехи в темных кельях семинарии, убежденная, что сама душа, в которой ей суждено было родиться, уготовила для нее костер. Я боялся Судного дня из-за того, кем являлся. За исключением Тити, любой, кто знал меня настоящего – не просто продолжателя ее дела, как считали в народе, а существо гораздо более темное, – боялся меня. Такова была моя