Ильгет. Три имени судьбы - Александр Григоренко

— Знаю…

— У тебя много сильных мужчин, очень много.

— Ты за этим сюда пришёл?

— Да. Помоги мне, Молькон. Ведь мы родственники.

Лицо старика побелело.

— Я привёз лучшее железо, то, которое было на воинах Нга, — сказал Ябто.

— Ты привёз войну, — глухо произнес старик. — Я хитёр, но ты хитрее. Я — пустая кость перед тобой.

Широкий человек увидел свою победу и шагнул к ней ещё ближе.

— Если ты опасаешься, что люди Нга придут за мной в твои угодья, я уйду завтра же.

— Нет. Не уходи. Разве плохо я принял тебя? Спи в моем чуме, дорогой гость. И твоим людям уже приготовлен ночлег. Поживи у меня.

Алтаней поднялся и спросил:

— Жена будет меня расспрашивать. Что ей сказать?

— Скажи, что услышал, — произнес Ябто и устыдился своего высохшего голоса.

* * *

Широкий человек не ушел — он и не думал об этом.

Он сделал своим мальчикам маленькие луки — настоящие лиственничные стрелы с наконечниками из кости. Он был добрым дедом.

Только Нара, кланяясь отцу по утрам, не говорила ему ни слова. И широкий человек сам не пытался заговорить с дочерью. Алтаней избавил Ябто от необходимости рассказывать о том, что случилось, и каждый раз, видя дочь, широкий человек про себя благодарил зятя. Но время шло, и он начинал понимать, что у Нары есть слово для него. Он ждал, когда дочь его произнесет. В этом ожидании было больше любопытства, чем тревоги. Но со временем тревога становилась сильнее.

С Мольконом он ходил бить куропаток ради забавы, пировал каждый вечер, но старик больше не говорил с ним ни о войне, ни о войске. Ябто верил в то, что родственнику некуда деваться и потому тоже молчал. Они беседовали весело и дружественно о вещах приятных и простых. Но уходило время, и эти разговоры стали тоскливы обоим. Каждый знал, о чем молчал: когда ослабнет лед, вспухнут и разольются реки, о большой войне можно будет забыть до следующей зимы.

Наконец терпение широкого человека кончилось. В один из вечеров, обгладывая кость и стараясь не показать своей заботы, он спросил Молькона — каков же его ответ.

— У тебя хорошо, но пока лед крепок, я должен увести своих людей.

Старик ответил:

— Что ж, собирайся.

Ябто повторил вопрос.

— Собрать большое войско — нужно время, — сказал Молькон. — Вряд ли они успеют. Иди и не беспокойся до следующей зимы.

Сердце Ябто сжалось от досады. Но он не показал виду и улегся спать, поблагодарив за еду.

* * *

На другой день он стоял у груженых нарт — сват щедро одарил его, — и прощался. Нара привела детей. Ябто присел на корточки, потрепал каждого за нос и сказал:

— Ты и ты — растите крепкими. И дайте мне какую-нибудь вещь в память о вас.

Дети молчали. Нара сняла с шеи тонкий ремешок, на котором вертелись маленькие костяные птички, и заговорила — впервые за много дней:

— Такая вещь будет хорошей памятью о двух маленьких мальчиках. Прими ее. Пусть она всегда будет с тобой.

— Откуда она?

— Мне подарил ее Вэнга, когда мы сами были детьми. Прощай, отец. Кланяйся матушке. Кланяйся братьям. Постарайся найти для них невест получше.

Сказав это, Нара поклонилась и увела детей.

Ябто поразили слова дочери. Глазами он искал Алтанея. Сын Молькона сам подошёл и сказал мрачно, что пора идти — день короток. Широкий человек еще раз посмотрел на костяных птиц — они были тёплыми, насквозь пропитанными не уходящим теплом человеческого тела — и положил их в поясной мешок для огнива.

Молькон обнял родственника и тихо сказал:

— Не трогай Древо…

* * *

К устью они пришли в середине дня.

Алтаней провожал гостя. Там, где надлежало каждому пойти своим путем, он отозвал Ябто в сторону, снял с пояса нож и взрезал руку.

— Сделай так же, — сказал он широкому человеку.

Ябто пустил себе кровь. Они подали друг другу руки и ждали, когда ладони срастутся, как части лука. Алтаней заговорил:

— Зимы осталось мало, и люди Нга не соберут войска. Но и потом отец не будет с ними воевать. Я — буду. Клянусь, что дам тебе воинов и сам приду, когда вновь окрепнет лед.

Пока ехали, Ябто мучился желанием спросить Алтанея, сказал ли он Наре то, что вызвался сказать? Теперь прежнее мучение рухнуло и забылось. Он спросил о другом.

— Почему идёшь со мной?

— Ты хочешь встряхнуть древо Йонесси. Мне это понравилось. Этого не делал никто.

— Пойдёшь против отца?

— Да.

— Чем же плох тебе Молькон?

— Долго живёт.

Сказав это, величественный Алтаней оторвал свою руку от руки Ябто и пошёл прочь.

* * *

Ябто пришел туда же, откуда вышел, — в местность, расположенную в десяти днях ходьбы от летнего стойбища Нойнобы.

Там, где когда-то жила семья старика, его защищали разливающиеся равнинные реки и болота — непроходимые, покрытые не уходящими облаками гнуса.

То было рыбное место, и войско, забыв об оружии, мастерило снасти.

Ябто оставался безучастным к общим делам — лежал на шкурах и перебирал пальцами костяных птиц. Однажды он позвал Оленегонку и сказал:

— Ты обещал подарок. Воинам — женщин, а мне — заморыша. Возьми что тебе нужно и иди.

Ябто взглянул в эти умные глаза и поверил, что пройдет не так уж много времени, когда тот, кто сделал этих птиц, будет здесь, привязанный к дереву.