Сыновья - Перл С. Бак

– Изо дня в день я вижу здесь эту жирную гадину, и каждый раз он приходит с такими же делами, смазав себе дорогу серебром, которое раздает направо и налево! Мне надоело его видеть! Гоните его прочь! – И обернувшись к своим телохранителям, он крикнул: – Гоните его прикладами!

Услышав это, все подумали, что Ван Тигр помешался, и бросились вон, спасаясь бегством. И впереди всех мчался толстый ростовщик; он скорее других добежал до ворот и проскользнул в них с визгом, словно крыса, которой удалось выскочить из западни. Он бежал так быстро и так хорошо знал все повороты, что скрылся от погони, и верные люди так и не могли догнать его и, пробежав, насколько хватило сил, остановились, смущенно переглядываясь и тяжело переводя дыхание. Проискав его еще некоторое время, они пошли обратно, а на улицах за это время поднялись шум и суматоха.

Когда они вернулись, в ямыне стояла невообразимая сумятица, потому что Ван Тигр, понимая, какое им начато дело, преисполнился отвагой и, позвав солдат, закричал:

– Гоните со двора всех и каждого, гоните этих присосавшихся пиявок вместе с женами и детьми!

И солдаты его с радостью принялись за дело, выполняя приказ, и люди бежали из дворов, словно крысы из горящего дома. Да, не прошло и часа, как там не осталось ни души, кроме Вана Тигра с солдатами да старого правителя с женой и слугами на отведенных ему дворах. Их Ван Тигр приказал не трогать.

Когда все было кончено, – а все это было сделано в припадке гнева, какие редко бывали у Вана Тигра, при всей его склонности гневаться, – он ушел в свою комнату, сел за стол и, облокотившись на него, долгое время не мог отдышаться. Потом он налил себе чаю и медленно выпил его. Ван Тигр понимал, что сегодня он сам подал себе пример и – худо ли, хорошо ли – должен ему следовать. И чем больше он думал, тем меньше об этом жалел, чувствуя, что освободился от уныния и упадка духа, и что он снова беспечен, отважен и свободен душой. И когда Заячья Губа вошел тихонько, посмотреть, не нужно ли ему чего, и рябой племянник принес ему кувшин вина, он закричал им, смеясь беззвучно, по своей привычке:

– Ну, сегодня я разогнал змеиное гнездо!

Когда люди в городе узнали о перевороте в ямыне, многие обрадовались этому, зная, что там царил подкуп, и в то время как некоторые боялись и ожидали, что́ Ван Тигр станет делать дальше, много народа толпилось и шумело у ворот ямыня, с криками требуя, чтобы устроили пиршество и выпустили из тюрьмы заключенных, и допустили их участвовать в весельи.

Но того, кому смута больше всего принесла пользы, – а это был бедняк-крестьянин, – не было среди этой толпы. Нет, хотя его освободили на этот раз, он не верил своему счастью и не ждал ничего хорошего впереди. И когда он услышал, что ростовщик скрылся, то тяжело вздохнул и заторопился домой, к своей земле, а дома забрался в кровать, и если кто-нибудь спрашивал у его жены или детей, где он, те отвечали, что он куда-то ушел, и они не знают, где он.

Когда Ван Тигр услышал, чего требует народ, он вспомнил, что в тюрьме есть человек десять, которых посадили туда безвинно, и что для них нет надежды выйти на свободу, так как большинство из них бедняки и им нечем откупиться на волю. И он дал свое согласие, приказал верным людям выпустить заключенных из тюрьмы и объявил своим солдатам, что они будут пировать три дня, и, послав за поварами во двор старого правителя, велел им прийти к себе и сказал повелительно:

– Приготовьте лучшие блюда из тех, что едят у вас на родине, – блюда с приправой из перца и рыбные блюда, которые запивают вином, и все, что может понадобиться нам для праздника.

Он заказал и лучшие вина, и целые связки шутих и ракет, и все, что может доставить людям удовольствие. И все этому радовались.

А перед тем, как верные люди по его приказу отправились выпускать из тюрьмы заключенных, он вдруг вспомнил о женщине и о том, что она тоже сидит в тюрьме. В течение зимы он не раз хотел освободить ее, но так и не мог придумать, как ему с ней поступить, и только приказал кормить ее получше и не заковывать в цепи, как других. Теперь, думая о том, что заключенные уже на свободе, он думал о ней и размышлял про себя:

– Как мне освободить ее?

И ему хотелось освободить ее, но не хотелось, чтобы она ушла от него, и он дивился самому себе, когда понял, что ему не все равно, уйдет ли она или останется. Он дивился самому себе и в смущении тихонько позвал человека с заячьей губой к себе в комнату и спросил:

– А где та женщина, которую мы захватили у бандитов?

И верный человек ответил озабоченно:

– Да, она тоже здесь, и лучше бы ты велел Мяснику воткнуть ей в горло нож – он умеет делать так, что крови вытекает мало.

Но Ван Тигр посмотрел в сторону и не сразу ответил:

– Она только женщина!

И помолчав с минуту, сказал:

– Мне нужно увидеть ее еще раз, а тогда я решу, что с ней делать.

Верный человек сразу омрачился, услышав такие слова, но ничего не ответил и вышел, и Ван Тигр крикнул ему вслед, чтобы женщину привели к нему немедля, в зал суда, где он будет ее дожидаться.

Он пошел в зал суда и, поднявшись на возвышение из какого-то странного тщеславия, сел на место старого правителя; ему хотелось, чтобы женщина видела его в большом резном кресле, возвышавшемся над всеми остальными, и помешать ему в этом никто не мог, потому что старый правитель все еще не выходил из своих комнат и прислал сказать, что страдает поносом. Ван Тигр сел там, гордо выпрямившись, приняв равнодушное и надменное выражение лица, какое приличествует герою.

Наконец она вошла с двумя караульными по бокам, одетая в простую куртку и штаны из какой-то дешевой, тускло-синего цвета, материи. Но не эта простая одежда изменила ее. Она ела досыта, и худоба ее тела сменилась округленностью, но стройности она не утратила. Миловидной она не была, так как черты у нее были слишком резкие, но лицо у нее было смелое и красивое. Она вошла непринужденно, ровной