Малинур. Часть 1 - Андрей Савин

В этот вечер Птолемей прибыл из ставки Александра, что располагалась на 800 стадий южнее. Царь поручил соратнику передать командиру гетайров новый приказ и замысел использования кавалерии в предстоящем разгроме войска Арахозии, возглавляемого Барсаентом (третьим персом, выведенным Птолемеем из-под царственного гнева за убийство Дария). Первоначально все восемь конных ил и небольшой отряд из царской агемы должны были через два дня уже прибыть в основной лагерь. Но план изменился, и гетайрам надлежало рвануть напрямую к отрогам хребта Гиндукуш, дабы отрезать дорогу беглому Бессу. Несколько дней до этого продромы Воруша дознались, что бактрийский сатрап узнал о подходе Александра с юга и теперь убийца Дария намерен бежать на север Бактрии. Птолемей сам вызвался возглавить операцию, и царь сразу согласился, предчувствуя, что недовольный Филота может провалить дело.

Стеклянно желтел осенний закат, когда навстречу всадникам Птолемея выехал караул охранения из тройки гетайров. Солдаты Филоты ещё издалека поняли, что приближаются свои, но порядок есть порядок. Старший, в пурпурной накидке воина царской конной агемы, снял шлем и кивнул, приветствуя Птолемея:

– Радуйся, стратег!

Двое его подчинённых сделали то же самое, только молча. Сначала военачальник удивился, как солдат узнал его в платке, закрывающем лицо от пыли и солнца, но, разглядев рыжую бороду, понял: это был командир царских гетайров, что сопровождал Птолемея в то весеннее утро, когда тот прощался с Таис. Он откинул ткань и улыбнулся, вспоминая имя воина, которого чуть не обрёк на остракизм агемы за ненадлежащую выездку лошадей.

– Радуйся… Кебалин! Сейчас-то, надеюсь, твои скакуны подскинули жирок, пройдя пустыню Деште-Кевир? – Он подъехал ближе к наезднику.

На лице командира мелькнула растерянная улыбка, которая быстро сменилась то ли страхом, то ли нерешительным беспокойством, вызванным желанием что-то сказать в ответ. Он шумно выдохнул от волнения и смущённо вымолвил:

– Да, стратег. Я усвоил на всю жизнь твой урок… и благодарен за проявленное ко мне благородство. – Гетайр смотрел как-то странно, широко распахнув глаза, словно нежданно увидел человека, которого хотел встретить уже много дней, и вот внезапно это произошло.

Воин отправил обоих всадников назад, чтобы зажгли сигнальный костёр, предупреждающий о приближении царского посланника, а сам поехал рядом с Птолемеем, показывая дорогу в лагерь. Сначала двигались молча – все утомились за день.

Но когда Воруш чуть отстал, Кебалин подвёл лошадь почти вплотную к военачальнику и, повернувшись к нему, шёпотом произнёс:

– Стратег, я должен тебе признаться в подлости, которую совершил против тебя, и преступлении, что готовится против царя!

Птолемей удивлённо взглянул на командира. Тот глубоко дышал и явно пытался скрыть волнение, но подпрыгивание кончика рыжей бороды выдавало дрожь, что мелким тремором била его тело.

– Говори… – спокойно ответил военачальник.

Бородач оглянулся и после уставился на собеседника. Тот посмотрел назад: в десяти шагах ехали два продрома. Один, склонив голову, дремал; второй, прищурив глаза, устало смотрел вдаль.

– Воруш! – крикнул Птолемей. – Идите прямо, а мы с гетайром поднимемся на тот холм, – он показал рукой в сторону возвышенности справа. – Хочу посмотреть на прилегающую местность, пока не село солнце.

Пара всадников рысью поскакала в сторону и, чуть удалившись, опять перешла на шаг.

– Говори, – повторно велел военачальник.

Воин осторожно кинул взгляд назад и, собравшись с мыслями, поведал:

– В ту весеннюю ночь, когда я был назначен сопровождать тебя по Персеполю, Филота приказал мне не только охранять твою персону, но и проследить за Таис, к который ты ехал. Он сказал, что гетера с повадила царя поджечь дворец, используя какой-то тайный обряд, и царь приказал немедля выслать её в Египет. Поэтому мне надлежало выяснить, что́ вы вдвоём будете обсуждать и не замешан ли ты в её колдовстве. – Кебалин замолчал.

Жеребец и кобыла всадников спокойно шли рядом, словно были давно знакомы, и, периодически пофыркивая, вероятно тоже вели свой лошадиный диалог. Птолемей отпустил поводья, задумчиво размял затёкшие кисти рук.

– Продолжай, коль начал. Не бойся; обещаю, что с моей стороны твоё откровение не вызовет для тебя ничего плохого. Только скажи сначала, почему именно Филота тебе дал такое поручение – ты же тетрарх царской конной агемы и подчиняешься Клиту. – Сердце уже начало беспокойно ускоряться, и он чувствовал, как от волнения предательски зарделись щёки.

– Филота командует всеми илами гетайров, и большая часть воинов агемы – это его протеже, в том числе и я… поэтому не смог ему отказать. – Кебалин тяжело вздохнул. – Я слышал весь ваш разговор в комнате для купаний, где ты мылся. Там была в стене отдушина, я прокрался и стоял совсем рядом. Когда вы ушли в другую комнату, расслышал только обсуждение какой-то книги некоего погибшего Валтасара, хранящейся в Бактрии, и то, что ты обещал девушке найти её, не ставя в известность царя. Вечером того же дня Филота вызвал меня и допросил о выполнении своего поручения.

– И что ты ему рассказал? – Пытаясь оставаться невозмутимым, Птолемей даже рассеянно улыбнулся, демонстрируя некое равнодушие к рассказу, как это бывает, когда занятого человека отвлекают досужими сплетнями. – Только дословно. – Последняя фраза не удержалась и сорвалась с языка, сломав образ беспечного слушателя.

Но Кебалин был жёстким воином и не отличался особой эмпатией, поэтому тонкости человеческих эмоций распознавал с трудом и, соответственно, истинного состояния собеседника не почувствовал.

– Я рассказал, что вы обсуждали пожар, в том числе роль Таис в его возникновении. Что она возложила ответственность за это на каких-то других, нежели она, людей или силы. Сообщил о вашей любовной связи, но это Филоту интересовало не очень. Больше всего он расспрашивал про волшебную книгу Валтасара в Бактрии и про то, почему ты собираешься её найти без ведома Александра. Я ответил, что ничего больше не расслышал. Тогда он дал мне золотой дукат и приказал молчать, так как это дело касается царя, которому он всё доложит.

Птолемей пребывал словно в отупении чувств; всё вокруг потеряло реалистичность, а внутренние ощущения стали какими-то чужими. Во рту пересохло. Голову наполнил гул, такой вязкий и тугой, что даже мысли перестали метаться, перебивая друг друга, застыв в этой тягучей гулкости парализованного сознания. «Александр не простит, если поймёт мои манипуляции его желаниями и амбициями, тем более направленные на тайный розыск Авесты», – первая мысль, что смогла вылезти из ментально-чувственной трясины. «Прошло полгода, но царь ни разу не обмолвился о священных пергаментах и вообще не выказал в мой адрес ни одного упрёка. Сообщил ли Филота ему? И вообще, понял ли он, о какой книге мы говорили? Да и зачем на самом деле он поручил гетайру следить за нами? Что он задумал?»

– В