Царь Иисус - Роберт Грейвс

— Если хочешь, он проводит тебя до самого дома.

Иисус отправился в Галилею и распростился с провожавшим его слугой, только когда увидел свой дом. Он ничего не сказал ни матери, ни отцу о том, что случилось в Иерусалиме. Не мог заставить себя. К тому же он не хотел отлучать себя от синагоги из-за незаконного рождения, ибо Закон гласит, что ни один человек не должен оставаться вне религиозного общения из-за проступков далеких или недалеких предков.

Главным признаком его духовного смятения было то, что он читал положенные в тот или иной день тексты Писания, но ни с кем не обсуждал их. Работал он все более усердно и к родителям был предупредителен, как никогда. Свершившуюся в нем перемену не заметить было невозможно, и жители Назарета и Вифлеема даже обрадовались, что он уже не чудо-ребенок, а нормальный ученик плотника. Раньше он пугал их своими знаниями, своей независимостью и своей проницательностью.

— Бывает, — говорили старики. — Мальчики меняются, когда наступает время возмужания. Посетивший его дух улетел прочь и больше не вернется. Помнится, в Кане во времена наших дедов жил потомок Иссахара, который затмевал знаниями всех греческих знатоков астрономии и математики, учивших в университете в Гадаре. Цифры, цифры, цифры. Они служили ему как магические знаки. А потом наступила мужская зрелость, дух улетел, мальчик же впал в тоску и, опозорив дом отца, лишил себя жизни.

Прошло четыре года, и каждый год, в канун Пасхи или праздника кущей, Иисус говорил Иосии и Иакову:

— Нет, братья, идите в Иерусалим одни. Господь с вами. Я самый младший и останусь дома присмотреть за хозяйством. На следующий год, может быть, я тоже пойду.

На второй год во время Пасхи несколько самарян ворвались ночью в Храм и разбросали в нем человеческие кости, чтобы сделать его нечистым, за что всех самарян во всех синагогах осыпали проклятьями и всем им запретили входить даже во Двор язычников.

На пятый год умер старый Иосиф. Иисус очень горевал и три дня провел в полном уединении. Потом Мария отвела его в сторону и сказала:

— Пока Иосиф был жив, я не могла раскрыть тебе тайну твоего рождения, но ты имеешь право ее знать. Я боялась, как бы ты не стал относиться к нему хуже. Даже теперь мне страшно, что я могу причинить тебе боль.

— Мама, о чем ты говоришь? Горе так сильно притупило мои чувства, что я с трудом отличаю горячее от холодного. Пять лет назад я был поражен в самое сердце, и нож все еще торчит в ране. Ты моя мать, и мне велено почитать тебя. Но теперь я чту тебя меньше, потому что знаю, что человек, которого я звал отцом, не был мне отцом по крови, а его память я еще больше чту, потому что он любил меня как сына. Что скажешь, мама? В Иерусалиме я записан как незаконнорожденный, и тебя обвиняют в том, что ты обманула моего отца после того, как он подписал брачный контракт, и до того, как он пришел за тобой. Почему ты не сказала мне об этом раньше? Ты кормила меня надеждами. Ты посылала меня к ученому равви. Ты уговорила моего отца ввести меня в синагогу в Назарете, думая, наверно, что правда никогда не выплывет наружу. Как же ты осмелилась-принести меня в Храм на обряд обрезания? Зачем, когда мне было восемь дней, ты сделала меня соучастником в нарушении Закона? И как у Иосифа хватило совести потакать тебе? Нет, я не смею упрекать мертвого!

Мария ласково ответила:

— Иисус, сыночек, неужели я похожа на женщину, которую можно обвинить в неблагочестии? Разве я не прямо смотрю в твои глаза? Разве мои щеки покраснели от стыда?

— В тот день, когда начальник стражи Показал мне Храмовые записи и предупредил, чтобы я не появлялся во внутренних дворах, пока не докажу законность своего происхождения, мой мозг заволокло туманом. Те задачи, которые раньше я решал с легкостью, теперь мне не по силам. Твой невинный облик и запись о твоем позоре противоречат друг другу, и я никак не могу примирить их. Если б я смог, то туман, верно, рассеялся бы, потому что днем и ночью это противоречие, как орел, рвет на части мою душу. Я всем сердцем люблю Бога, но у меня не выходят из головы слова сурового Шаммая: «Лучше бы ему не родиться». Гиллель пытался противостоять ему, но Шаммай один-единственный раз выиграл диспут. Каждый человек, сказал он, рождается в грехе, и этот грех ведет к сознательному греху, а сознательный грех сердит Бога. Если же человек сердит своего Создателя, для него лучше, чтоб он не рождался на свет. Как наследники Адама, мы расплачиваемся за Адамов грех. В детстве, мама, я думал, что стану книжником, пророком, царем. И Господь покарал меня за дерзость.

— Сказано: «Кого любит Господь, того наказывает». Сын мой, слушай меня. Клянусь, и Господь мне свидетель, я ни разу в жизни не согрешила по своей или по чужой воле. Клянусь тебе, ты рожден в законном царском браке. Я не могла стать женой Иосифа, пока был жив царь, мой муж, да и потом это было только замужество по видимости, ради твоего спасения.

Сказав так, Мария замолчала и, внимательно вглядываясь в лицо Иисуса, спокойно ждала, что он ей ответит.

В конце концов он спросил, не зная, что и подумать:

— Кто же я, мама?

— Ты — некоронованный царь иудеев, тайный наследник престола после смерти царя Ирода!

Ужас и недоверие отразились на его лице.

— Ты хочешь сказать?..

— Хочу сказать что, сыночек?

— Нет, кажется, я предпочел бы незаконное рождение, — простонал он. — Ты хочешь сказать, мама, что была тайной невестой царя Ирода Свирепого?

— Упаси, Господи! — воскликнула Мария. — Твой отец был самым благородным и самым добрым, но самым несчастливым царем в истории евреев.

Постепенно туман рассеялся, и засияло солнце. Когда Мария рассказала Иисусу историю его рождения, он почувствовал, что мозг его вновь стал сильным, что он ничего не забыл и не растерял, наоборот, исчезли все препоны, мешавшие ему. Раньше он ни разу не плакал, зато теперь слезы ручьями текли по его щекам.

— Ах, мама, если бы ты рассказала мне раньше! Если бы Иосиф был жив, я мог бы броситься к его ногам и поблагодарить его за великую любовь!

— Ты был ему лучшим из сыновей, — сказала Мария.

Она рассказала