Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

– Не надо, – отказал адъютант (был он, кстати, в чине генерал-майора), – товарищу Сталину будет приятно, что вы прямо с фронта. Не отлакированный, так сказать.

Адъютант открыл папку, сверился с какой-то бумагой…

– Теперь слушайте внимательно! В кабинет вы войдете вместе с товарищем народным комиссаром… – адъютант кивнул на Кононыхина, стоявшего поодаль и при этих словах сделавшего шаг вперед.

Туманов потрясенно посмотрел на него.

– Я потом объясню… – шепотом сказал Кононыхин.

– …и с товарищем Бергом… – адъютант кивнул на главного редактора «Красной звезды». – В беседе с товарищем Сталиным будут принимать участие товарищи Маленков, Молотов, Каганович, Берия. Когда войдете – поздоровайтесь. Если товарищ Сталин протянет руку – пожмите, самому руки не подавать. Близко подходить к товарищу Сталину нельзя. Расстояние, на котором вы должны находиться от него, – четыре-пять метров. Самим не садиться… только если предложит сам товарищ Сталин. Отвечать старайтесь коротко. Если товарищу Сталину понадобится – он сам попросит вас ответить подробнее. Товарищу Сталину не возражать, он пригласил вас не для того, чтобы с вами спорить, а для того, чтобы вы его слушали. Вот вроде и все. Вопросы есть?

– Разрешите побриться! – взмолился Туманов.

– Этот вопрос мы решили, – сурово ответил адъютант, – теперь ждите. – И генерал-майор оставил их в приемной под присмотром внимательных подполковников, сидевших за массивными столами по обе стороны дверей сталинского кабинета.

Вконец расстроенный Туманов сел на стул у стены. Рядом сел Кононыхин.

– Я вам не успел сказать… – наклонившись к Туманову, начал рассказывать он, – меня назначили народным комиссаром вновь созданного Комиссариата пропаганды и агитации.

– Поздравляю, – рассеянно сказал Туманов, – могу спросить, зачем меня вызывали?

– Я не знаю, – так же шепотом ответил Кононыхин, – но, судя по тому, что вызваны я и Берг, речь пойдет о пропаганде и агитации.

Кононыхин замолчал. Туманов, поглядывая на суровых полковников за столами, искал хоть какие-то следы того, что в этом помещении курят… пепельницы или пачки папирос на столе.

– Где ваша супруга? – тихо спросил Кононыхин.

– В Ташкенте… снимается, – ответил Туманов.

– Она уехала из Ташкента, – печально сообщил Кононыхин.

– Как уехала? – изумился Туманов. – Куда уехала?

– Сказала, что в Свердловск… к матери и сыну. Мы проверяли… в Свердловск она не приезжала, – скорбно рассказывал народный комиссар. – Так вы не знаете, где она?

– Нет, – прошептал ошеломленный Туманов.

Тихо открылась дверь, и адъютант объявил:

– Внимание, товарищи! Товарищ Сталин ждет вас!

Сталин пил чай. Вошедшие ждали у дверей, пока задумавшийся о чем-то председатель Государственного комитета обороны ловил в стакане мельхиоровой ложкой кружок лимона. Наконец лимон был пойман, Иосиф Виссарионович, морщась, пожевал его; то, что осталось, выплюнул в ложку, которая в свою очередь была брошена в стакан.

За тем же огромным заседательным столом в отдалении от вождя сидели Молотов, Каганович, Берия и Маленков. В дальнем темном углу за маленькими столиками – два сержанта госбезопасности – стенографисты.

Покончив с чаем, Сталин встал и пошел к вновь вошедшим.

– Здравствуйте, товарищ Туманов.

– Здравствуйте, товарищ Сталин. – Туманов, как учили, пожал протянутую руку.

Кононыхину и Бергу Сталин руки не подал.

– С фронта? – спросил Сталин, оглядывая потрепанную фигуру военного корреспондента.

– Да, с Северного. Товарищ Сталин, извините, не успел привести себя в порядок, – признался Туманов.

– Садитесь, – пригласил вошедших Сталин.

Туманов, Берг, Кононыхин сели с края стола. Сталин остался стоять.

– О чем говорят на фронте солдаты? – спросил Сталин и, видимо вспомнив, что Туманов приехал с Северного фронта, добавил: – И матросы?

– О доме, о семье, о любимых женах и девушках… – неуверенно ответил Туманов.

– Правильно, – одобрил Сталин и заходил согласно своей привычке по кабинету. – За что воюет боец? – спросил Сталин. – За Родину? – и сам себе ответил: – Да! За Родину! Потому что на Родине у каждого бойца мать, отец, жена, дети, любимая девушка.

Сержанты-стенографисты записывали. Записывали Берг и Кононыхин.

– Потому боец воюет! Он воюет за свою семью! За своих детей! За свою жену! А о чем пишут наши газеты?

Сталин остановился около Берга и Кононыхина. Берг и Кононыхин встали.

– О чем угодно, только не о том, что думает солдат! – Сталин долго смотрел на Берга и Кононыхина.

Они не боялись. Просто напряженно ждали, когда Сталин укажет им направление, в котором они будут работать. Сталин почувствовал это и снова заходил по кабинету.

– А солдат должен знать, за что он воюет. Ему это надо объяснить! Как объяснить это солдату? В газетной передовице? Нет! В газетной статье? Нет! Потому что газетная статья, газетная передовица обращены к уму человека, а нам нужно обратиться к сердцу бойца! К его чувству! Как же мы можем достучаться до его сердца? Только при помощи поэзии! Так было на протяжении веков! Когда хотели обратиться к уму – писали роман, когда хотели обратиться к сердцу – писали стихи! Нам нужно такое стихотворение… как гимн! И мы попросим написать его…

Сталин остановился:

– …товарища Туманова.

Туманов медленно встал.

– Товарищ Сталин, я не поэт…

– А вот товарищ Берг говорит другое. Товарищ Берг говорит, что вы на фронте целую тетрадку стихов написали. – Сталин усмехнулся. – Выходит, товарищ Берг обманывал нас?

– Нет. Не обманывал, – слабым голосом запротестовал Туманов, – я писал стихи… для себя.

– Теперь напишите для нас, – приказал Сталин. – Мы обсуждали, кто может написать такое стихотворение. Товарищ Исаковский пишет для песен, Чуковский для детей, Пастернак пишет стихи, непонятные народу, товарищ Эренбург пишет про заграницу… Поэтов много, а написать некому! И так в любом деле, чего ни коснись! Ну, так как, товарищ Туманов… вы поможете нам достучаться до солдатских сердец?

– Я боюсь не оправдать вашего доверия, товарищ Сталин, – признался Туманов.

– Не бойтесь, – предупредил Сталин. – Вы же коммунист?

– Коммунист, – подтвердил Туманов.

– Считайте это партийным заданием. – Сталин с неудовольствием посмотрел на Туманова. – Вон, Микеланджело был скульптором, однако папа римский попросил, и он расписал собор Святого Петра, а автор «Марсельезы» Руже де Лиль был поручиком французской армии. – Сталин замолчал. – Через два дня ждем от вас стихотворение.

Туманов понял, что аудиенция закончена. Он пошел к дверям, вслед за ним поспешили Берг и Кононыхин.

– Я… когда был молодой… тоже писал стихи, – вдруг сказал Сталин.

– Что ты говоришь? – удивился Берия. – Я и не знал.

– Да. Когда в семинарии учился, – подтвердил Сталин, – на грузинском языке. Одна кутаисская[114] газета даже напечатала.

Туманов, Берг и Кононыхин замерли у дверей, осмысливая услышанное.

– О революции? – скорее утвердительно спросил Берия.

– О любви, – мрачно ответил Сталин, – потом перестал.

– Почему? – искренне расстроился Берия.

– Боролся с царизмом… революционером стал. Не до стихов было, – объяснил Сталин.

– Товарищ Туманов, – вновь обратился Сталин к Кириллу, – если вам это поможет, пусть, когда вы будете сочинять стихотворение, перед вами будет образ вашей жены, товарища Ковровой. Пишите ей! Пишите для нее! А мы постараемся за это время найти вашу музу!

– Что с моей женой? – спросил Туманов, оказавшись за дверями сталинского кабинета.

– Я же сказал… – удивился Кононыхин, – она покинула Ташкент.

Туманов повернулся к Бергу. Главный редактор «Красной звезды» развел руками.

– Вы не волнуйтесь, – попытался успокоить Туманова Кононыхин, – найдем мы Галину Васильевну! Никуда она не денется!

– Я прошу предоставить мне возможность позвонить в Ташкент, – твердо сказал Туманов.

– Возможность мы предоставим… – пообещал Кононыхин, – но с кем вы будете разговаривать в Ташкенте?

– Я хотел бы поговорить с режиссером фильма Столпером.

– Хорошо, – со вздохом согласился Кононыхин. – Где мы можем поговорить с Ташкентом? – обратился он к одному из непроницаемых полковников.

– Следуйте за мной, – полковник встал и вышел из приемной.

Ведомые сталинским «цербером», они вошли в большую комнату, где стояло множество массивных письменных столов, за которыми сидело множество непроницаемых полковников – это был секретариат председателя Государственного комитета обороны.

* * *

– Столпер! – закричал из окна своего директорского кабинета объединенной киностудии Иван Пырьев. – Где режиссер Столпер?

Рабочие, разгружавшие фундус[115] с грузовика, молча задрали головы к окну директорского кабинета.

– Немедленно разыскать режиссера Столпера! – визжал Пырьев.

По наружной лесенке побежала женщина-секретарь с плоским