Любовь Советского Союза - Сергей Снежкин

– Вот и капитан идет, – кивнул в сторону лестницы Миша, – морда хитрая.

– Здравия желаем, – поднес руку к козырьку фуражки подошедший командир лодки. – Поплыли? – обратился он к Туманову.

– Поплыли, – согласился Туманов.

– Секундочку! – встал с тумбы Миша. – А я что?.. Туберкулезом больной? Он без меня не поплывет! – кивнул он на мрачного Туманова. – Он мне товарищ! Мы с ним с первого дня на войне! Никуда он без меня не денется!

– Мы вместо вас лучше сто пятьдесят литров пресной воды возьмем на борт, – оглядывая полную фигуру Миши, сказал капитан, – да и потом, вы в люк не пролезете.

– Кирилл! Чего ты молчишь? Скажи этому хаму, что без меня ты не поедешь! – возопил красный от возмущения фотокорреспондент.

– Мы на флоте не ездим, а ходим! – напомнил капитан. – А за хама можно и в морду получить.

– От кого? – презрительно прищурился Михаил. – От тебя, что ли?

– От меня, – твердо ответил капитан.

– А вот такого видал? – Михаил сжал свою большую пухлую руку в значительного размера кулак и сунул его под капитанский нос.

Капитан расхохотался.

– Ты посмотри, – восхитился он, – каков петушок! Ладно, пошли, пузан, как-нибудь пропихнем тебя в лодку.

Палубная команда отдала концы, и субмарина, не торопясь, заскользила среди ранних рыхлых льдин к выходу из Кольского залива.

– Я Сосо говорю… – рассказывал тучный и носатый Мишико Чиаурели, – ну что мне в этой Азии делать? В Тбилиси дом, меня там все знают. Там студия есть «Тбилкино», а он мне говорит: «Ты советский кинематографист?» Я говорю: «А какой же еще! Конечно, советский». Он говорит: «Все советские кинематографисты эвакуированы в Ташкент. И ты туда поедешь!» Вот я сюда и приехал. В эту Азию. Иду сегодня сюда, а с минарета муэдзин поет. Я местному секретарю ЦК говорю: «Это что за вопли в центре города?» А он мне говорит: «Завтра не будет!» Вот куда меня товарищ Сталин сослал, – скорбно повторил любимый режиссер Сталина.

Домработница-узбечка, со множеством косичек из-под тюбетейки, неслышно ступая босыми ногами, обходила гостей с подносом, на котором во множестве стояли разномастные графины с напитками.

– Сегодня будет плов, – объявила Соколова, – ничего другого, к сожалению, достать не удалось. Только баранина. Обещали из Алма-Аты говядины прислать, да самолета не было.

По улице, на низкорослой лошади подъехал к открытому окну старик. Остановился и стал молча смотреть внутрь.

– Чего тебе? – заметил его Александров – муж Соколовой.

– Каракульча[108] купи, – старик вынул из-за пазухи шкурку.

– Ступай! – махнул рукой Александров. – Не надо.

– Дешево отдам, – протягивал шкурку старик.

– Не надо, – повторил Александров.

Старик плюнул в другую сторону от окна и, не торопясь, отъехал.

– Что ваш супруг? – обратился к Галине неутомимый Пырьев, забравший с подноса домработницы целый графин с водкой.

– На фронте, – вежливо улыбнулась Галина.

– Да, да, да… – Пырьев выпил рюмку. – А на каком?

– На Северном. В Мурманске, – пояснила Галина.

– Да! – воодушевился Пырьев. – Надо на фронт ехать! Хватит тут урюком объедаться.

– Ваня, чего же ты там делать будешь… на фронте? – затягиваясь кальяном, поинтересовался Сергей Михайлович Эйзенштейн.

– Как что? – мгновенно разъярился Пырьев. – А что ковровский муж делает?

– Он корреспондент «Красной звезды», – любезно подсказал Козинцев, – мы его очерки читали.

– Вот и я буду… – запнулся Пырьев.

– Очерки писать? – обрадовался Эйзенштейн.

– А что партия прикажет, то и буду делать, – заорал Пырьев, – прикажет очерки писать – буду писать, прикажет в атаку идти и голыми руками фашистов душить – пойду и придушу! Я, между прочим, на свои деньги для Красной армии гаубицу на гусеничном ходу купил. На ней так и написано: «Свинарка и пастух»!

– Надо было на две гаубицы раскошелиться… – негромко сказал Козинцеву Бернес, – одна чтоб называлась «свинаркой», а вторая «пастухом».

Пырьев услышал. Побагровел. С размаху выпил рюмку водки и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

– Он что… обиделся? – подняла брови Соколова.

– Нет, что вы, Любовь Ивановна! – светски опроверг Соколову Эйзенштейн. – Чтоб Ванька обиделся! Просто пошел очередной донос писать.

Гости расхохотались.

Повар принес со двора блюдо с пловом.

– Мы с Гришей подарили армии бомбардировщик, который назвали «Веселые ребята», – сообщила Любовь Ивановна, – скоро поедем передавать его летчикам.

– А я четыре танка «КВ» подарил! – сообщил Чиаурели, накладывая себе плов. – Смешно, ей-богу! Танк, а называется как коньяк.

– «КВ» – это Клим Ворошилов. Тяжелый танк, – пояснил Трауберг.

– Да? – удивился Чиаурели, – а я и не знал.

– А мы с Марком на стоху[109] пулеметов бойцам преподнесли! – сообщил Николай Крючков. – А что подарили фронту товарищи Козинцев и Трауберг? – с прямотой любимца спросил он.

Козинцев покраснел и тонким голосом ответил:

– Ну, мы не так много зарабатываем, как народные артисты, но пять грузовиков для армии купили.

– Ну, а что вы подарили фронту, Галечка? – мило улыбаясь, спросила у Ковровой Любовь Ивановна.

– Я подарила фронту мужа, – так же мило улыбнулась в ответ Галина.

Подводная лодка времен Второй мировой войны – корабль маленький и узкий. Все в ней сделано для того, чтобы торпедам, механизмам, трубам, аккумуляторам было просторно, а людям тесно.

На лодке всего три «каюты» – шкафообразных отсека с занавесками вместо дверей. Для капитана, акустика, который по совместительству еще и радист, и первого помощника капитана по политической части – в просторечии политрука. Весь остальной экипаж живет там, где служит. Потому никто по лодке, кроме старпома, не ходит, а подводники даже спят в том отсеке, к которому приписаны: мотористы – у дизелей, гальваники – у аккумуляторов, торпедисты на своих снарядах.

Туманова и Мишу поместили в камбузе[110]. Они сидели за единственным столом, покрытым клеенкой. Туманов рассматривал открытки с фотографиями советских киноактрис, приклеенные к переборке. Среди Соколовых, Окуневых, Федоровых была и Галина.

Миша же внимательно изучал потолок камбуза, где на сварном стыке накапливались и падали вниз крупные капли воды. Падали они в небольшую лужу на клеенчатой скатерти.

Миша смахнул ладонью воду со стола, вытер ладонь о галифе и значительно сказал:

– Протекаем!

Туманов вместо ответа вынул трубку и начал со свистом сосать мундштук, пытаясь таким образом заглушить страстное желание закурить.

– На сколько мы здесь? – спросил Миша.

– Не знаю, – пожал плечами Туманов.

– Как не знаешь? – удивился Миша. – Ты не знал, на сколько мы уплываем?

– До выхода лодки в море вся информация о походе – секретна, – пояснил Туманов.

– Так уж пять часов как вышли! – посмотрев на часы, напомнил Миша.

С крайним неудовольствием взглянув на пассажиров, мимо камбуза прошел старпом.

– Товарищ!.. – запнулся Миша, вспоминая, какое звание означают нашивки на рукаве офицерской тужурки, – товарищ … простите, не знаю, как вас по званию-отчеству…

– Капитан-лейтенант, – подсказал ему старпом.

– Во! – обрадовался Миша. – Капитан-лейтенант, мы вообще на сколько здесь обречены?

– Примерно на семь дней, – сообщил старпом.

– Неделя! – ахнул Миша. – Семь дней под водой! Я на это не соглашался!

– Хотите выйти? – мрачно поинтересовался старпом.

– Не смешно! – рявкнул Миша.

– Куда уж… – так же мрачно пробормотал старпом и пошел дальше.

– Слушай, – хохотнул Туманов, – ты добьешься, что они тобою вместо торпеды выстрелят.

– Я в торпедный аппарат не влезу, – огрызнулся Миша. – Все из-за тебя и твоей жены! – уверенно сказал он.

– Что из-за меня и моей жены? – опять помрачнел Туманов.

– Я на этот плавающий гроб попал.

– Никогда не оскорбляй коня, на котором едешь, – философски изрек Туманов.

– Значит, следует ожидать цикла стихов, посвященных Галине, с персидскими мотивами, – печально произнес Миша. – Ладно… – сказал он, вставая, – пойду прогуляюсь.

Миша покинул камбуз, оставив Туманова наедине с фотографией Галины.

Фотокорреспондент «Красной звезды» боком протиснулся на «боевой пост номер один», попросту говоря, в капитанскую рубку.

– Как дела? – бодро спросил он у офицеров.

Ему никто не ответил.

– А это что? – Миша ткнул пальцем в металлическую трубу посередине капитанской рубки.

– Перископ, – ответил штурман.

– Можно посмотреть? – обрадовался Миша.

– Нет. Для этого надо всплывать на перископную глубину, – подчеркнуто вежливо ответил штурман.

– Понятно, – уважительно отозвался Миша. – Чего он делает? – после недолгого молчания спросил Миша, указывая на гидроакустика.

– Слушает море, – так же вежливо ответил штурман, – это гидроакустик.

– Понятно. – Миша достал фотоаппарат, экспонометр[111] и начал готовиться к съемке.

– Света маловато! – озабоченно сообщил он, изучив показания экспонометра. – Лампы никакой