Тума - Захар Прилепин

Держать совет Кондырев теперь ездил со своими полковниками в черкасский городок, до войсковой избы. Хоть с час не глядеть на войско своё.

Казаки выставляли воеводе на стол сладкое питьё в кувшинах, чашки с изюмом, разными лущёными орехами и зитинами. Кондырев мрачно косился на угощенья: как птицу потчевали.

Потом, забывшись, брал понемногу изюм, жевал.

…кивнул своему человеку, и тот разложил на столе потёртую и заляпанную, но дивную бумагу: рисованную карту Крыма. Переставили на стол два пятисвечника. Казачья старшина в удивлении сгрудилась вокруг, угадывая понемногу:

– А крымска земля-то – с рыбой схожа…

– Пасть раскрыла!

– Тут Перекоп, значит…

– А тут Керчь, и здесь мы ходим морем… узко где.

– А здесь Кафа…

– …а желал бы я знать, атаманы-казаки, – сказал Кондырев, когда старшина расселась, продолжая, впрочем, смотреть, каждый со своей стороны, на карту, – в каких краях крымской земли вы бывали уже на поисках, чего там видали, как на рать ходили. И какие грады в крымской, и в султанских прочих землях имали… Павел, тебе челом бью, – пошутил, без улыбки, Ждан.

Атаман Чесночихин скосился на карту, пожевал губами и, усмехнувшись, признал:

– Казак в голове всё носит, а в голове ж всё по-особому уложено: так, да вроде не так. Сотворить бы нам подобную, Ждан Иванович?

– Будет вам карта, атаман, – пообещал Кондырев; с Чесночихиным они сошлись.

– Тогда скажу так, – и Чесночихин на всякий случай от карты отвернулся, а Кондырев, напротив, придвинул её к себе, для чего казаки поспешно подняли чашки. – Помимо крымских городков… На Царьград ходили с черкасами, посады царьградские жгли, и всех в городе держали во страхе по нескольку дён. Разоряли гавани в Килии, Измаиле и Варне… Вглыбь крымской земли ходили многократно. Пришли раз к граду Карасу-Базар, забрали с боем. Премногому полону волю дали там, и свои корысти поимали.

Кондырев, водя пальцам по карте, и шевеля губами, нашёл Карасу-Базар.

– О том же годе ходили с черкасами на Балыклейские места… – продолжал Чесночихин.

– А сие… сие на карте Балаклава, – упёрся посиневшим ногтем в бумагу Кондырев.

– Она. Под нижней губой у рыбы… – согласился Чесночихин. – А черкасы ране, за пять лет до того похода, Балаклаву ту брали приступом, а мы в тот раз не стали, оттого что и так похватили себе ясыря.

С каждой минутой Кондырев заметно воодушевлялся: раз казаки могли творить такое на всех концах крымской земли и за её пределами – отчего б и ему не смочь.

– …в лето следующее, с черкасами соединившись, ходили мы на Керчь, – говорил, глядя куда-то вовнутрь себя, Чесночихин, – но имать её не смогли, и в отместку пограбили крымские юрты и взяли с боем немалое селение басурманское прозванием Инебала…

– Тут нету, – сказал Кондырев, шурша бумагою, с присипываньем дыша в нос, будто поднимался в гору.

– …посады же и малые селения по всем крымским берегам имали и мы, и черкасы, многократно, и многие жгли, и с моря крымскую землю ведаем всю. До Козлова доходили не раз, и там билися.

– Козлов… то Гезлёв-город… – догадался, двигая картой и глядя в неё как в раскрытый сундук с богатствами, Ждан.

– …четыре лета тому, как Осип Колуженин со товарищи пожёг много деревень опять же под Керчью. И в год прошлый, весною, наши казачки под Керчью были… – продолжал перечислять Чесночихин, – А вот конными походами не ходили мы в крымски земли, и о лутчих шляхах да сакмах надо выспрашивать вожей. В Крыму не только поля да пустоши – там и горы. Тут бы с черкесами держать совет, им в горах иной раз способней, чем на поле…

Кондырев поднял от карты тяжёлые глаза и степенно пояснил:

– О прошлом годе князья Большой и Малой Кабарды шертовали великому государю нашему Алексею Михайловичу, и теперь мы с ними в мире, и на способствование их надеемся.

Старшина переглянулась.

– Шерть – доброе дело, – сказал Чесночихин. – Да она такая: нынче – шерть, а на завтрева погладили тебя против шерсти – и нету шерти.

Кондырев догадался:

– Помню, атаманы-казаки, про ваши осады, помню… – сказал. – Договорное дело – долгое. Дикой народ – какой с него спрос.

Чесночихин, скосившись на Корнилу Ходнева, заметил:

– Средь войска донского есть и черкесы. Не дичей всех иных.

Кондырев согласно кивнул: не спорю, казаки, не спорю.

– А поделитесь, атаманы, – спросил, уводя разговор дальше, – за наш поход: как вам видится исполненье воли государевой. Затем и я открою, как мыслю. Так совместно и порешим.

– Изначала согнать ногайские улусы, – сказал Чесночихин. – Дабы сзади на нас не вдарили те ногаи. Тогда и приступать к Перекопу. Стругов у нас на всё войско нет. Дали наказ перегнать с верховых городков сколь поспеем – и всё равно не достанет. Идти придётся и конной, и плавной ратью. Так оно, даст бог, и к лутчему… Однако ж без Пожарского – никак. Малые силы у нас на такие походы.

Ждан Кондырев, слушая Чесночихина, внимательно вглядывался в карту, гоняя изюмную крошку с зуба на зуб.

XII

…Минька велел занести факел, а то стемнело уж.

Усевшись, достал из Степановой корзины яйцо.

С хрустом раздавил в беспалой руке. Наскоро очистил, скидывая скорлупу на пол. Всунул яйцо целиком в рот, смял, пучеглазясь.

– Оголодал, – пояснил, жуя.

Желток налип к зубам. Долго возил языком по дёснам – и всё поглядывал на Степана, будто готовясь сказывать сказку.

Снова порыл в корзине, ища, чего б не брезгливо было съесть.

Заревел верблюд во дворе.

Минька по-звериному вытянул голову, вслушиваясь.

– Мнится мне, иль досель слышно, как казаки вопят на колах? – спросил, досадливо моргая.

Степана захлёстывала такая злоба, что зудела и чесалась грудь.

– Всё забываю спытать, Стёпка… Давно ж не был на Руси… – встрепенулся Минька. – Казаки нынче курят кальян?.. Ты сам не хошь?.. На завтра распоряжусь? Тут есть светёлка неподалёку. Усядемся и всё рассудим… Давно уж сроки вышли, Стёпка. Послезавтра, чаю, вертается, да продлит Аллах дни его, Зульфикар-паша… – Минька перешёл на шёпот. – Как было. Ты всё не расспросишь, а зря, Стёпка… У нур-эн-дина в неделю помер толмач, застудил утробу, опух, и… Тоже был из русаков, боярский сын, башковитый. И стамбульский, и ногайский, и калмыцкий, и черкесский, и ляшский – все наречия ведал, навродь тя… И латынь ко всему. Как в одну башку столь всего понапихать – мне, Стёпка, невдомёк. А как он помер, с дюжину толмачей мы глядели, выбирая. Нур-эн-дин, слава ему, который день осержен без