Жестокий век - Исай Калашников

Джамуха вздохнул. На этот раз не притворно. Придется ехать…

Разговаривал с ним хан с глазу на глаз. На прокопыченном оспой лице его лежала тень тяжелых дум, подозрительный взгляд ощупывал Джамуху, и тому было не по себе под этим взглядом.

– Ты не хотел ко мне ехать?

– Хан-отец! – с укором вскрикнул Джамуха. – По первому слову лечу к тебе птицей…

– Ладно, верю. – Хан махнул рукой, останавливая его. – Осенью у меня был твой анда Тэмуджин.

– Тэмуджин? Он жив?

– Жив. Он женился, подарил мне соболью доху.

– Мой анда такой богатый?! – все больше изумлялся Джамуха.

– Да нет… Владения отца у него отняли. Он просил меня вернуть улус своего отца. А сейчас прибыли его братья. На Тэмуджина случайно наехали меркиты, увели молодую жену. Я рассудил так: ты – его клятвенный брат, я брат его отца. Кто же, если не мы, поможет Тэмуджину?

– Хан-отец, моя мысль пряма, как древко копья: Тэмуджину надо дать все, что он просит. – Он был рад и этой новости, и тому, что хан не знает, кто разрушил мир кэрэитов с найманами, хотя, кажется, что-то и заподозрил. Вовремя объявился анда Тэмуджин…

– Он просит отбить его жену у меркитов.

– Надо ли нам связываться с меркитами? Жена не улус, ее найти не трудно…

– А ты терял жену? – сердито перебил его хан.

Джамуха подумал о своей Уржэнэ. Как часто, измученный заботами и тревогами, он, слушая ее голос и небесные звуки хура, обретал успокоение, находил просвет там, где все, казалось, было затянуто мраком.

Но война с меркитами… А почему бы и нет? Тогорил сейчас в силе, да и его воины кое-что стоят.

– Я готов идти с тобой, хан-отец.

Хан угрюмо кивнул головой. Напоминание о жене увело его думы к прошлому. Он, кажется, даже забыл о Джамухе.

– Братья Тэмуджина здесь? – спросил Джамуха.

– Да.

– Могу я поговорить с ними?

Окликнув нукера из дверной стражи, хан послал его за Хасаром и Бэлгутэем. Того и другого Джамуха помнил мальчиками и, когда увидел перед собой взрослых мужчин, остро почувствовал, как много прошло времени. Кряжистый, низкорослый Бэлгутэй почти все время молчал, больше говорил Хасар – высокий, худощавый парень с неробким взглядом черных глаз. Из его слов Джамуха понял, что анда не сидел без дела, что в куренях тайчиутов у него немало верных людей, но их надо расшевелить, подтолкнуть.

– Передайте моему брату Тэмуджину: я помню и люблю его. Все, что у меня есть, принадлежит ему.

Проводив братьев, он сказал Тогорилу:

– Хан-отец, нам нельзя медлить.

– Веди своих воинов сюда. Я позову своего брата Джагамбу с его воинами, и, как только соберемся, пойдем на кочевья меркитов.

– Мудрый хан, если мы начнем стягиваться со всех сторон, как рыба в глубокий затон, всем станет понятно – что-то затеваем. Всполошатся тайчиуты, заседлают боевых коней найманы, недремлющим оком уставятся в нашу сторону меркиты.

Подумав, хан согласился с ним, похвалил:

– Твой ум становится острым, как хорошо закаленный клинок.

– Он – слабое эхо твоей всепостигающей мудрости, – скромно потупился Джамуха.

– Мы соберемся в верховьях Онона, в урочище Ботоган-борджи. Знаешь, где это?

– Знаю.

Джамуха мысленно прикинул путь войск к урочищу, и ему пришел в голову интересный замысел. Надо уговорить хана зайти за Тэмуджином. Если он завернет на его стоянку, дальше принужден будет идти через кочевья тайчиутов, и тайные доброжелатели Тэмуджина без помех присоединятся к анде. На одну стрелу можно насадить гуся и куропатку. Конечно, тайчиуты могут потрепать хана. И это неплохо. Сил у хана-отца убавится не много, а спеси станет меньше. Но как сказать об этом Тогорилу? Захочет ли он рисковать? Не в его правилах, идучи на одного врага, задирать другого. Сказал, как о деле малозначимом, само собой понятном:

– Ты, конечно, зайдешь за Тэмуджином и захватишь его с собой?

Хан строго и сосредоточенно рассматривал под ногами желтое пятно на белом войлоке. Подняв голову, остановил взгляд на лице Джамухи.

– Слишком острый клинок плох тем, что иногда режет собственные ножны. Не думай, сын, что умнее других, – это плохо кончится.

– Хан-отец! Мои мысли прозрачнее родниковой воды!

– Молчи! Почему сам не идешь за Тэмуджином? Хитер ты, и помыслы твои кручены, как шерсть барана. Смотри, Джамуха…

В голосе Тогорила внятно послышалась угроза, и Джамуха укрепился в мысли, что хан ему не доверяет. Надо, чего бы то ни стоило, порушить его недоверие.

Заговорил обиженно:

– Мне больно слушать незаслуженные укоры, хан-отец. Мои помыслы одинаковы с твоими, как одинаковы зерна тангутского риса, других не было и нет. Ты хочешь, чтобы я пошел к Тэмуджину? Я пойду, хан-отец. Я сделаю все, что ты повелишь. Но мой путь к анде вдвое длиннее твоего…

Хан молчал. Его пальцы теребили складки халата, лоб резала глубокая поперечная морщина. Передохнув, Джамуха заговорил спокойнее, рассудительнее:

– Кому, хан-отец, меркиты досаждают больше всего? Тайчиутам. Так станут ли они чинить тебе зло, когда узнают, на кого направлены копья твоих воинов? Кроме того, им ведома твоя сила и доблесть – это оградит тебя. Иное дело я. И мал, и слаб…

Приказав нукерам звать нойонов, Тогорил поднялся, сунул руки за пояс, проговорил, глядя поверх головы Джамухи:

– Видит бог, я не забыл того, что сделал для меня Есугей. И чем бы это ни кончилось, попробую сделать то же самое для его сына. За добро, Джамуха, человек должен платить добром.

Весть о предстоящем походе на меркитов нойоны Тогорила встретили с нескрываемым неодобрением. Рисковать своими воинами из-за безвестной жены столь же безвестного Тэмуджина – разумно ли это?

– Я вас позвал не для досужих рассуждений, – раздраженно сказал Тогорил. – Я позвал вас объявить свою волю!

Нойоны умолкли, потупились.

Возвращаясь в свой курень, Джамуха не раз вспомнил эти слова. Высоко вознесся над всеми хан Тогорил. Все, кажется, идет к тому, что и ему, Джамухе, станет объявлять свою волю. И будешь покорен – что сделаешь? Сколько ни вертись в одиночку, все равно окажешься в руках Тогорила, а ускользнешь от него – попадешь под пяту Инанча-хана найманского или Тохто-беки меркитского, от них увернешься – взнуздает Таргутай-Кирилтух. Но теперь, может быть, его одиночество и кончится. Анда Тэмуджин соберет улус своего отца – их будет двое. Потом найдется кто-то третий, четвертый. В битве ли, на пиру ли слово каждого будет весить одинаково. Как в счастливые старые времена, воспетые в сказаниях-улигэрах, они перед лицом опасности встанут грудью друг за друга. И древний степной обычай вольности никто не осмелится рушить безнаказанно.