Жестокий век - Исай Калашников

Когда нукеры сорвали цепь и поволокли его к шатру, подбадривая пинками, он обрадовался – это конец. Но ему подарили то, что давно стало в тягость, – жизнь. И кто подарил – сын Есугея! В первое мгновение все это показалось ему бредом…

Идти было тяжело. От слабости кружилась голова. Радужные круги плыли перед глазами. Рядом с ним, спотыкаясь, шла молодая женщина с маленьким мальчиком на руках. По ее лицу струился грязный пот, она часто дышала широко открытым ртом. Ребенок пухлой рукой теребил ее за ухо, что-то лепетал, но она, кажется, не видела и не слышала его.

Чиледу отвернулся. Но тут же его взгляд встретился с взглядом Хаатай-Дармалы. Халат и гутулы с нойона содрали, он был в одних штанах. Босые ноги, исколотые камнями и степными колючками, кровоточили, в шею врезалась веревка, другой ее конец был привязан к телеге. Едва нойон замедлял шаг, веревка начинала душить его, он выпучивал глаза и делал рывок вперед. Страдальческий взгляд Хаатай-Дармалы молил о помощи.

Чиледу долго не понимал, откуда у Тэмуджина войско. Если бы своими глазами не видел ветхую юрту Оэлун, наверное, об этом не думал бы. Но он видел. И непостижимым казалось происходящее. Вчера у Тэмуджина просто, будто у беззащитного харачу, увели жену, а сегодня, чтобы заполучить жену обратно, он сокрушил самого Тохто-беки. Не иначе, как вечное небо помогло ему. Потом, приглядевшись, он понял, откуда Тэмуджин получил помощь. Но удивление от этого не убавилось.

Ему хотелось ненавидеть Тэмуджина так же, как он когда-то ненавидел его отца. Но в сердце было совсем другое. Пожалуй, даже радовался внезапному возвышению Тэмуджина: он не только сын Есугея, он также сын Оэлун. В этом все дело.

Женщина с мальчиком совсем ослабла. Она навалилась на плечо Чиледу, и он еле устоял на ногах. Взял из ее рук ребенка. Но она уже без поддержки идти не могла. Кое-как подтащил ее к повозке, дал в руки конец веревки.

– Держись.

Ноги ее подогнулись. Она легла грудью на тележный задок. Нукер из стражи подскакал к ним, древком копья ударил женщину по голове. Она, не вскрикнув, свалилась на землю. Лицо посерело, глаза закатились под лоб.

Чиледу попробовал ее поднять, но стражник ударил и его.

– Пошел!

Пошатываясь, Чиледу отступил. Стражник свесился с седла, схватил женщину за руку, отволок в сторону. Она осталась лежать на земле.

Мальчик казался все тяжелее, идти становилось все трудней. Чиледу ждал, что скоро стражник и его поволочет в сторону от дороги. Но это не пугало и не тревожило. Однако, пока ноги не подогнулись, он шагал за повозкой, прижимая к груди хныкающего мальчика.

Вечером на стоянке он полежал на траве, немного передохнул и пошел к дойщикам кобылиц. Там выпросил молока. Напоил мальчика, остатки выпил сам. Одна из женщин дала еще и кусок хурута. Он съел его всухомятку. Чувство голода, до этого дремавшее, стало таким острым, что он долго не мог заснуть. Мальчик, завернутый в его халат, прижался к голой груди, мирно посапывал. Утром он зашевелился, сел, дернул его за нос, внятно произнес:

– Эцэгэ.

– Да, да, я твой отец, – сказал он со вздохом. – Есть хочешь? Молока надо?

Снова пошел к дойщикам. Но караульные прогнали его, ударив плетью.

– Не ходи тут, чесоточный козел!

– Как смеешь бить меня? Я вольный человек! – закричал Чиледу, озлобляясь.

– Я тебе вот дам волю! Радуйся, что кишки не выпустили.

Чиледу был уязвлен. Как же так? Или слово Тэмуджина ничего не весит? Или в самом деле ему все померещилось – там, у шатра Тохто-беки? Может быть, и нет тут никакого Тэмуджина… Спросил у дойщиков:

– Сын Оэлун с вами?

– С нами. Только тебе до этого дела нет.

– Он мне сказал: свободен. Так кто тут главный – Тэмуджин или ты?

– Ты еще и лжец! Стой на месте! Эй, Боорчу, езжай сюда. Этот ободранный козел клевещет, будто Тэмуджин дал ему волю.

Подскакал Боорчу.

– А-а, колодник! Он не клевещет.

Чиледу приблизился к Боорчу.

– Сын Оэлун даровал мне жизнь и свободу – так?

– Так. Ты можешь идти куда хочешь.

– Вот мальчик. Накормите его и возьмите мою волю. Мне идти некуда.

– Это твой сын?

– Да…

– Иди за мной.

Он привел его на стоянку воинов. Здесь в огромных котлах варилась баранина. Боорчу подозвал старика Баурчи.

– Накорми этого человека и его сына. Он не пленник – дай ему пояс и шапку. И пусть помогает тебе.

Теперь мальчик мог ехать на повозке. Чиледу сажал его в большой котел. Сам шел рядом, собирал разноцветные камешки, давал мальчику, а он колотил ими по кромке медного котла, прислушивался к звону и весело смеялся. Когда надоедала игра, протягивал Чиледу пухлые ручонки, требовательно звал:

– Эцэгэ!

И простое слово «отец» отзывалось в душе Чиледу мучительной болью. Никто никогда не называл его так.

На стоянках приходилось собирать топливо. Мальчик, потеряв его, начинал громко плакать. Чиледу спешил к нему. Баурчи сердито ворчал:

– Когда у мужчины на руках дите, он хуже женщины. Ну какой из тебя помощник! Зря кормлю тебя и твоего сына. Где его мать?

– Умерла… Ваши воины помогли умереть.

– Жалуешься? От вас, меркитов, никому покоя не было – это как? Молчишь? Вот и молчи. Как имя мальчика?

– Я его называю… Олбор37, – сказал Чиледу первое, что пришло в голову.

– Какое-то ненастоящее имя. И сам ты не настоящий, будто кожа, набитая травой, – одна видимость человека.

И баурчи, и воины не любили Чиледу. Да и за что можно любить врага, хотя бы и бывшего? Злые взгляды Чиледу принимал как должное. Но в окружении всеобщей вражды и недоброжелательности привязанность мальчика была для него как огонек жилья для путника, блуждающего в гудящей ветрами зимней степи.

Тэмуджина он видел за всю дорогу только один раз. Сын Оэлун ехал рядом с ханом кэрэитов. Взгляд его светлых глаз, не задерживаясь, скользнул по лицу Чиледу. Не узнал. Чиледу это не огорчило. Напротив, меньше всего ему хотелось быть узнанным.

Вспоминая свой последний разговор с Оэлун, дивился собственной глупости. Хватило же ума предложить совместную жизнь ей, матери детей, которые по праву рождения равны с ханами. Что он мог дать ей и ее детям? Самое большое – увезти в земли хори-туматов, своих соплеменников, кормить мясом диких зверей. Оэлун это поняла сразу, а он только сейчас. Да и сейчас, наверное, еще не все понял. Зачем он здесь? Единственное, что он может доброго сделать для Оэлун, – не попадаться ей на глаза, не тревожить ее душу напоминаниями о прошлом. И не тащиться за повозкой ему нужно, а остаться в степи, сгинуть в ее просторах. Однако этого он не может сейчас сделать. В повозке хнычет Олбор, зовет к себе: «Эцэгэ! Эцэгэ!»