Жестокий век - Исай Калашников

Высоко над степью, раскинув широкие крылья, медленно плыл орел. Он был стар, тело его потеряло былую упругость, глаза – зоркость, и добыча легко уходила от затупевших когтей. Орел обессилевал, в его отважное сердце входило тоскливое безразличие к самому себе. Но здесь, на тугих потоках воздуха, не тратя сил для полета, он забывал об усталости, чувствовал себя молодым, стремительным и могучим, способным, как и раньше, одним ударом клюва убить сайгачонка или барашка, потом унести его на далекие скалы и насытиться нежным, с горячей кровью мясом. И он поплыл над степными увалами, покрытыми засохшей травой, обшаривая взглядом ложбины и возвышенности. Его тень бежала по земле, вспугивая серых мышей, песочно-желтых сусликов и стайки мелких птиц.

Впереди увидел всадников. Они шагом ехали по степи, направляясь к юртам большого куреня. За юртами, у извилистой речки, паслись овцы и козы.

Он начал медленно снижаться.

Белый козленок, почесав лоб о крутой глинистый берег, стал пить воду. Орел зашел так, чтобы тень не выдала его, и устремился вниз. Ветер засвистел в потрепанных перьях крыльев, земля, речка, козленок с низко опущенной головой быстро приближались. Он выставил вперед ноги с изогнутыми когтями, готовый вонзить их в белую спину. Козленок услышал свист ветра в крыльях, поднял голову, испуганно мекнул и побежал. Но что скорость его бега по сравнению с вольным падением! Орел настиг его, когти почти коснулись короткого вздрагивающего хвостика, торчком поднятого вверх, но в это мгновение козленок бросился в сторону и легким прыжком взлетел на обрывистый берег. Орел не смог круто вывернуть, ударился грудью о кромку берега, перевернулся через голову и растянулся на траве. Долго лежал, оглушенный, униженный, наконец встрепенулся, сел. На траве валялись перья. Овцы и козы, немного отбежав, безбоязненно смотрели на него круглыми глазами. С яростным клекотом он взмахнул крыльями, поднялся, но боль в груди была сильнее его ярости – полетел прочь. Летел низко, с трудом взмахивая крыльями. Снова прямо перед собой увидел всадников. Он знал, что на такой высоте опасно пролетать над ними, а взмыть в небо не мог, трусливо вильнуть в сторону не хотел. Заметив стрелу, отпрянул. Но ему только показалось, что отпрянул. С хрустом переломилось правое крыло, боль обожгла бок, и он опять устремился к земле, теперь уж не по своей воле.

– Зачем сгубил такую птицу, анда Тэмуджин?

Тэмуджин слез с коня, приподнял орла за крыло.

– Он свое отжил. Стрела лишь слегка ускорила его конец.

– И все равно стрелял зря. Орел – священная птица.

– Почему?

– Все небо – его нутуг-кочевье. Над ним никто не властен.

– Он хотел поживиться в моем стаде. Над стадом властен я, анда Джамуха. Без моего дозволения ни священная птица, ни хитрый зверь не получат ничего. – Он подал орла Боорчу. – Пусть из его крыльев сделают оперение для моих стрел.

Въехали в курень. У коновязи их встретил Джэлмэ.

– Тэмуджин, из улуса тайчиутов пришли еще шесть человек.

– Со скотом?

– Три лошади и пара быков с повозкой.

– И то хорошо.

– Четырех я отправил к овчарам. Пусть помогают делать хурут и катать войлок.

– Разумно. А еще двое?

– Это Тайчу-Кури и его жена. Я подумал, что ты захочешь поговорить с сыном Булган.

– Давай его сюда!

– Ну, я пошел, – сказал Джамуха.

– Подожди. Сейчас пойдем обедать к моей матери.

– У тебя много дел, анда Тэмуджин. Не буду мешать. – Джамуха отвел взгляд. – Пойду отдыхать.

За Джамухой потянулись его нукеры. Тэмуджин развел руками. Непонятный человек анда. То очень добрый, приветливый, веселый, то вдруг, как сейчас, повернется и уйдет, словно чем-то обиженный.

Их юрты стояли рядом. Еще в меркитских владениях, на пиру в честь великой победы над Тохто-беки, они с Джамухой решили больше не разлучаться, жить, как живут родные братья. И снова кровью подтвердили клятву, которую дали друг другу в детстве. Хан ушел в свои кочевья, а они поставили курени в этой местности, называемой Хорхонах-джубур. Место Тэмуджин выбрал с умыслом. Рядом кочевья тайчиутов. Теперь, когда в его руках треть огромной олджи38, он может принять под свою руку всех, кто пожелает прийти.

И люди идут. Нет ни дня, чтобы кто-то не пришел. Больше всего бегут от Таргутай-Кирилтуха, но и от его родичей – Даритай-отчигина, Хучара, Алтана, Сача-беки – тоже побежали. Однако Джамуха почему-то не радуется этому. Молчит. Почему?

– Друг Боорчу, Джамуха, кажется, обиделся?

– Может быть, и обиделся.

– Но я ему не сказал ни единого неприятного слова!

– Ты не сказал… Но ты, стоя на ногах, готов разговаривать с беглым харачу, ты – высокородный нойон. И Джамуха должен стоять рядом с харачу, ожидая, когда позовешь его обедать.

– Это ты так можешь думать, Джамуха так думать не может!

– Я как раз ничего такого и не думаю. Я твой нукер. Джамуха владетель племени.

– Может быть, ты и прав, Боорчу…

В его юрте никого не было. Братьев, кроме Тэмугэ-отчигина, он разослал по своим айлам и куреням приглядывать за пастухами, содержать в порядке так неожиданно доставшееся и такое огромное хозяйство. Для матери и младшего брата поставил отдельную юрту. Своя юрта была и у Борте.

– Садись, Боорчу. Примем Тайчу-Кури как большие нойоны.

Боорчу сел на стеганный узорами войлок – из шатра самого Тохто-беки, поджал под себя ноги, важно надулся.

– Тэмуджин, ты должен быть таким. – Засмеялся.

– Пусть таким будет Таргутай-Кирилтух.

Джэлмэ привел Тайчу-Кури. С той поры, как его видел Тэмуджин в последний раз, Тайчу-Кури мало изменился. Стал чуть плотнее, да под приплюснутым носом выросли реденькие усы, а в остальном все тот же.

На широком лице простодушно-счастливая улыбка и радостное удивление.

– Тебе не мешало бы и поклониться, – подсказал ему Боорчу.

Тайчу-Кури сорвал с головы худую шапчонку, прижал к груди, поклонился и Тэмуджину, и Боорчу. В раздумье посмотрел на Джэлмэ, но не поклонился, чуть кивнул головой, рассмешив Боорчу.

– Джэлмэ за господина не признаешь!

– Будто я не знаю, кто господин, – с легкой обидой сказал Тайчу-Кури. – Мы с ним в одном курене жили. Он сын кузнеца.

– Ты пришел с женой? А где твоя мать? – спросил Тэмуджин.

– Ее убили меркиты.

– Жаль. Хорошая была женщина. Но я отомстил меркитам. За все. За твою мать тоже. Ты помнишь, как вместо меня получал палки?