Вечное - Лиза Скоттолайн

— Нет. Просто убьет. — Отец хохотнул, но Марко, который вспомнил о его измене, стало не смешно.

— Папа, а что было у вас матерью Элизабетты?

Отец помрачнел.

— Я этим не горжусь.

— Как это случилось?

— Все началось с Людовико, отца Элизабетты. Тогда она была совсем малышкой, как и ты. — Отец устроился на горке ящиков, опустив quattropunte на пол. — Я познакомился с Людовико, когда он пришел на площадь Сан-Бартоломео-аль-Изола расписывать базилику. Он был очень талантливым художником. Я приносил ему кофе. Однажды, возвращаясь домой, он закрасил на стене в Трастевере эмблему партии. Вместо нее он оставил там великолепное изображение базилики.

— О нет…

Отец помрачнел.

— Знаешь, в те времена Рим кишел бандитами. Одним из них был Кармине Веккио.

Марко навострил уши.

— Офицер ОВРА?

— Да. Он увидел картину, но не знал, кто это сделал. Стал расспрашивать, не приходил ли кто-нибудь расписывать Базилику, но я сказал ему — нет. В тот вечер я предупредил Людовико: он должен убраться из города. Тогда-то я повстречал Серафину и… влюбился.

Марко было тяжело это слышать.

— По-настоящему?

— На меньшее я бы не разменивался. Но она оказалась не такой, какой я ее представлял. Эгоисткой. Теперь-то все ясно. Мне еще повезло.

— Вы с мамой счастливы?

— Да. Супружеская жизнь — тяжкий труд, но оно того стоит. — Отец с явным облегчением улыбнулся. — В общем, я велел Людовико и Серафине уезжать из города, но он слишком рано вернулся и угодил в засаду. Я подозревал Кармине и Стефано Претианни, но так и не сумел ничего доказать. Они сломали Людовико руки, и больше он не мог рисовать. Это было жестоко и несправедливо.

Марко вздрогнул. Значит, рыжий рассказал Элизабетте правду.

— Их наказали?

— Нет, повысили. — Отец покачал головой. — Людовико после этого покатился под горку. Он не мог писать картины, не мог зарабатывать деньги. Начал пить. Я помогал ему как мог. И неотступно думал о Серафине. Тогда-то все и завертелось. — Отец поджал губы, но смотрел в глаза Марко и не отводил взгляда. — Стыдно признаться, но я предал доверие Людовико и твою мать.

— Как она узнала?

— Однажды вечером она пошла за мной с ножом.

— Мама, с ножом? — недоверчиво переспросил Марко.

— Не стоит обманываться на ее счет. Твоя мать — просто нечто. Она защищает свою семью. — Отец вздохнул полной грудью. — Я совершил ужасную ошибку. Разбил ей сердце. Теперь проведу остаток жизни, пытаясь загладить вину.

— А как узнал отец Элизабетты? Это он мне все рассказал.

— Людовико? Наверное, Серафина ему призналась. Говорят, она бросила его ради другого. Наверняка он винил во всем меня, и я не стану возражать. Но все осталось в прошлом.

Марко не согласился:

— Нет, папа.

— Еще как.

— Будь это так на самом деле, тебе было бы наплевать, что я встречаюсь с Элизабеттой. Ты же был против, потому что она дочь Серафины. Ты поэтому вмазал мне на похоронах Альдо, верно? Твое прошлое стало моим настоящим, папа.

Отец поежился.

— Ты прав. Мне было стыдно, что ты все узнал.

— Значит, ты меня понял.

— Конечно. Ты с самого детства так и не научился скрывать свои чувства. В твоих глазах светилась ненависть. Неуважение ко мне.

Марко охватила любовь к отцу.

— Это прошло.

— Что касается Элизабетты, тебе без нее лучше, — улыбнулся отец.

Марко не смог промолчать:

— Нет, папа, не лучше.

Глава семьдесят девятая

Массимо, 26 сентября 1943

В воскресный вечер Массимо, выбираясь из автомобиля вместе с президентами Альманси и Фоа, старался не подавать виду, как встревожен. Их вызвали к оберштурмбаннфюреру Герберту Капплеру, главе СС в Риме, на виллу Волконской — старинный особняк на юге города, где теперь размещалось немецкое посольство. Альманси и Фоа попросили Массимо сопровождать их в качестве консультанта, но зачем их пригласили — даже не догадывались.

Охрана пропустила визитеров на территорию; Массимо прошел мимо большого нацистского знамени с черной свастикой на кроваво-красном поле. Его охватил ужас, но он напомнил себе, что нужно сохранять спокойствие.

По каменной дорожке гостей проводили к внушительному особняку, который до войны был резиденцией британского посла. Парк вокруг дома выглядел очень ухоженным; Массимо было невыносимо смотреть на итальянское сокровище в руках нацистов.

Вилла Волконской стояла на холме Эсквилин[120] и занимала около пяти гектаров. Угасающий солнечный свет лился сквозь листья пальм, в воздухе витал аромат лимонных и лаймовых деревьев. Чуть поодаль виднелись тридцать с лишним арок римского акведука, построенного императором Клавдием, а впереди стояла сама вилла Волконской, великолепная постройка с квадратными крыльями, классической балюстрадой наверху и входом с портиком.

Они подошли к парадному входу — массивной двери с немецкими солдатами на карауле по бокам, далее их препроводили в элегантный кабинет с антикварным столом, украшенным резьбой. Сердце Массимо гулко заколотилось: из-за стола поднялся оберштурмбаннфюрер Капплер и направился к ним. В своем сером мундире нацист выглядел грозным, на черном воротничке красовались сдвоенные буквы SS в виде рун. На вид ему было около сорока, у него были светло-каштановые волосы с вдовьим мыском и широкое лицо с большими глазами, прямой нос, тонкие губы, крепкий подбородок и шрам, прорезавший левую щеку.

— Добрый вечер, господа. — Оберштурмбаннфюрер Капплер протянул руку, и Фоа, кивнув, ее пожал.

— Я президент Фоа. Добрый вечер.

— Благодарю за ваш визит. Хорошо, что мы встретились лицом к лицу. Пожалуйста, представьте меня своим коллегам.

Фоа представил всех, потом Капплер пожал руки Альманси и Массимо — тот от прикосновения нациста едва не передернулся.

Капплер указал им на стулья у своего стола.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Фоа, Альманси и Массимо послушно присели, а Капплер устроился во главе стола. Позади кресла, рядом с книжными шкафами орехового дерева, что были заставлены томами, возвышался нацистский флаг.

— Господа, сожалею, если этот визит причинил вам какие-либо неудобства.

Фоа кивнул:

— Рады услужить.

— Пожалуйста, сначала предоставьте мне некоторые сведения. Сколько в Риме проживает евреев?

— Примерно двенадцать тысяч, — ответил Фоа. — Во всей Италии, наверное, около пятидесяти тысяч.

— А мне казалось, в Риме вас больше. — Капплер склонил голову набок. — В основном они живут в гетто?

Фоа покачал головой:

— Нет, многие переехали.

— Но ведь верно и обратное, не так ли? Все, кто живет в гетто, — евреи?

— Да.

— Хорошо… — Лицо Капплера помрачнело, словно внезапно налетела буря. — Что ж, перейду к делу. Пусть вы итальянцы, но для меня и Германии это не имеет никакого значения. Мы считаем вас евреями, независимо от вашей национальности. Так что вы — наши враги. И мы будем обращаться с вами соответственно.

Фоа ничего не ответил, как и Альманси. У Массимо пересохло во рту.

Капплер хмыкнул:

— Я пригласил вас, чтобы предъявить наши требования. Для нового оружия нам