Падение Галактиона Перинина - Константин Иванович Коничев

Константин Иванович Коничев

Падение Галактиона Перинина

Рассказ

Издательство политической литературы МОСКВА 1965

Художник Ю. БАЖАНОВ

Среди разнообразной пестрой публики на Литейном проспекте в кафе «Уют» Галактион Перинин ничем не выделялся, разве только скучным испитым лицом и сумрачной молчаливостью. Сидел он за столиком один, пил молча, ни на кого не обращал внимания и о чем-то мечтал: может быть, о низменных материях и высоких заработках; могло быть и наоборот… Поди знай, о чем мечтает человек, живущий по-своему, как ему хочется, на случайных доходах, по особым заказам и счетам. Но деньжонки у него были «навалом и россыпью». Не раз он подавал официанту за пиво и закуску скомканные бумажки и не требовал сдачи, а требовал пива еще и еще, пока оно слегка не вскружило ему голову. И тогда Галактион Перинин, желая показать себя, ради всеобщего внимания запел никому из присутствующих не известную песню. Впрочем, это была не песня, а отрывок из одного стихотворения графа Алексея Константиновича Толстого. Но Перинин нашел к словам мотив, пел иногда, работая над вывесками для магазинов, пел походя, запел и сейчас:

…Сидел над картиной художник,

Он божию матерь писал,

Любил как дитя он картину —

Он ею и жил и дышал…

Вперед подвигалося дело,

Порой на него с полотна

С улыбкой святая глядела,

Его одобряла она…

В другой бы раз и в другом месте люди могли бы обратить внимание на певца, прислушаться к его голосу и вникнуть в смысл печальных слов песни. Но здесь, в папиросном дыму, среди общего шума и гомона, никто даже головы не повернул в сторону Перинина, давшего волю своему скрипучему голосу.

…Сгрустнулося раз живописцу,

Он с горя горилки хватил.

Забыл он свою ма-а-астерскую,

Свою бого-о-о-м-матерь забыл.

Чуть громче, но с неизменной хрипотой протянул Перинин. Подошел официант, вежливо и фамильярно предупредил:

— Слушай, Галя, сам знаешь: можно у нас разговаривать, даже спорить, но петь здесь, сам знаешь, не место…

— Прошу прощения, прошу прощения… — залепетал Перинин, глуповато усмехаясь, — и еще прошу пару бутылок «Невского» и двух упитанных раков.

— Раки все вышли.

— Как вышли?! Говорите точнее! Съедены? Слопаны?

— Так точно.

— Ах, черти полосатые. Дайте соленых крендельков…

И не успел официант протолкаться до буфета, как Перинин продолжил:

Весь день он валяется пьяный

И в руки к-к-кистей не беррет.

Меж тем под рогожею всадник

На кляче плетется вперед…

— Ну и голос! — Кто-то из посетителей поддельно восхитился и всерьез добавил: — Как из кобылья хвоста волос — и тонок и грязен…

Перинин не обиделся. Он был рад тому, что хотя бы и в такой форме на него обратили внимание.

— Правильно и остроумно изволили заметить. Ваша острота рассчитана не более как на полторы мозговых извилины. Потому никто не смеется. И двугривенного за остроту вы с меня не получите. Ломаный грош ей цена. Понятно?

К столику, где выпивал Перинин, подошел только что окончивший с похвальной аттестацией художественное учебное заведение студент Александр Звенисельский. Приветливо похлопав Перинина по плечу, он сказал:

— Ты чего тут, Галактион, разоряешься?

— Ах, Саша, дорогой! Дай я тебя поцелую… Прошу, прошу. Ну, как с окончанием? Можно поздравить?

— Можно.

— По такому случаю не в «Уюте» надо тебе находиться, а в «Астории» или по крайней мере в «Кавказском погребке»…

— Где уж нам! Какие у бабки трудодни, только крохи одни. Я не при деньгах, и денег нет при мне. Только разве на пивишко.

— Понимаю, что не прибедняешься, понимаю, — сочувственно согласился Перинин и спросил: — Ну, и куда теперь?

— Получил направление в один из районов…

Звенисельский назвал районный город, находящийся в северо-западной зоне.

— Ах, вот как! В те места, где я споткнулся раз в жизни и, как было мне сказано, испортил там свою автобиографию. Знаю, знаю этот райончик. Что ж, будешь преподавать рисование?

— Да.

— Писать этюды для себя и плакаты для райкома? Скука, батенька, скука ожидает тебя. И не ахти какой заработок.

— Что ж, долг чести. Надо оправдывать свое назначение. И представь себе, еду туда с удовольствием.

— Да, но хлебнешь горячего до слез. А знаешь что, если я не ошибаюсь, ты, судя по твоей фамилии, кажется духовного происхождения?

— Отец мой был до двадцать шестого года дьяконом, а я родился в тридцать первом. Суди сам. Ну и что?..

— А вот что, если тебя там припрёт с деньгой, трудненько будет, зайди к попу отцу Александру и только скажи ему, что ты от меня, от Галактиона Перинина, к нему с поклоном. Он тебе любую сумму одолжит и даже без отдачи!.. Вот, собака, живет! Денег невпроворот. Не жалеет денег. А ему и ветер в спину, живет что те граф прежний. Понимаешь, такой у него телевизор, что за триста верст из Ленинграда и из Таллина передачи принимает. Новенький свой «москвич». Шофер у него не на зарплате, нет, а вот свозит куда на требы, поп ему за это из саквояжа горсть денег захватит и подает. «На, говорит, на твое счастье. Сколько в горсть ухватил, все твои…»

— Это тот самый поп, у которого ты церковь расписывал? — спросил Звенисельский.

— Ну да! Он и тебе, если пожелаешь, работенку найдет. Что, разве плохо подхалтурить? Учебное заведение ты окончил. Свидетельство на руках. Тебя не исключат, как бывало меня за эту злосчастную церковную халтурку!..

— Да, многонько, говорят, ты зашиб тогда на этом подряде, — промолвил Звенисельский, — но и сам дорогой ценой поплатился. Два года учебы оторвал у себя по своей собственной вине.

— По неосторожности, — мрачно ответил Перинин, — что поделаешь, был грешок, был. Ну да ладно. Давай выпьем пивка за твой успех, Саша. Трудись, не надсажайся и преуспевай, а главное — не спотыкайся. В любом деле с оглядкой действуй. Вот тебе мой совет.

Звякнули стеклянные толстостенные кружки…

Пусть выпивают и закусывают, пусть «братья»-художники ведут мирную беседу, а если поссорятся — это тоже нас не касается. Мы расскажем о том предмете, в чем гвоздь нашего краткого повествования.

* * *

…Было это совсем недавно. Галактион Перинин после окончания десятилетки и трехлетней работы в фотомастерской поступил в высшее художественное учебное