Падение Галактиона Перинина - Константин Иванович Коничев

— Что вы, Анна Борисовна, одно лето я тут еще могу в глуши околачиваться. Не расстаться мне с Ленинградом.

— А какая же здесь глушь? Поезда два раза в сутки снуют, ну, речка мала: пароходам негде развернуться, зато пляж!

— Поезда, пляж. Мало мне этого. Мало. Вам вот, Анна Борисовна, с коровой и яблонями не расстаться?

— Нипочем!

— Продала бы все хозяйство да в Ленинград и перемахнула бы с приданым.

— Нипочем! Попадет пропойца, в два счета все профукает.

— То-то и оно! Живите вы в своем райцентре, а я предпочитаю жить в центре рая, — высказал свою определенную точку зрения Перинин и добавил: — А за вашу доброту я очень благодарен. Будете в Ленинграде — в «Асторию» свожу.

— На представление?

— Нет. Это шикарнейший ресторан…

Однажды, как это всегда бывает в правдивых рассказах, Анюта, придя в приходскую убогую и облупленную церковь, выслушала внушительное нарекание со стороны попа:

— Анна, не стала ли ты бога забывать? Редко тебя вижу за литургией. Не ударилась ли ты, голубушка, в грех?..

— Ударилась, батюшка, ударилась… — призналась Анюта и посмотрела так умильно, со смешинкой и лаской в очах, что поп готов был простить ей любой грех.

— Слышал я, что одного отрока на житие себе приютила?

— Приютила, батюшка, приютила. Уж не ревнуешь ли меня, батюшка?

— Не имею законных прав, голубушка, у меня своя протопопица — женщина не из пожилых и красотой и подвижностью господом богом не обижена. Не думаешь ли во замужество или в дом хочешь принять?

— Хотела бы, да он мне не ровня. И молод, и образован, и ничего-то у него из рук не валится. Все умеет, все!.. И фотограф, и стишки может сочинять, а как рисует! Уму непостижимо. Он у меня божью мать изукрасил, как невесту на выданье. И платок заново, голубой, с золотыми звездочками нарисовал, и медальён на грудь на цепочке, а младенец предвечный на коленях у богородицы такой стал шустренький, того и гляди спрыгнет на пол. Вот заходите, полюбуйтесь.

— Зайду, зайду, — пообещал поп и посмотрел на стены храма, сообразил: — А может, Анна, твой постоялец и церкви для дела пригодится?

— Вот уж пригодится, батюшка, пригодится.

— Когда он бывает дома?

— Все время, батюшка. Сидит да через открытые окна картины разными красками малюет. Сколько холста исписал. И не знаю, для чего. Конечно, потом это все можно с мылом отстирать, и холстина в дело пойдет, хоть на рукотерники, хоть на портянки. Я ему говорила, так он хохочет, а делает свое. Потом он еще занимается фотографией: не совру, рублей по сто в день зашибает с девок за карточки. Из клуба приходили — звали рисовать, так отмахнулся: «Не по мне, говорит, декорация да лозунги, это, говорит, вы и без меня сообразите, как сделать».

Поп давно был удручен заботами о подыскании живописца для обновления старых икон и, особенно, для росписей неприглядных стен фресками по книжным рисункам из Ветхого и Нового завета. Искал он живописца и в Новгороде, и в Пскове, и в Ленинграде, искал явно и тайно. Желающих не находилось. А тут сам бог послал…

— Привела бы ты его в храм, этого живописца, пусть бы он опытным глазом взглянул да умом прикинул насчет реставрации изображений настенных. А может, он и по части обновления старых икон пригодится?

— Он все может. Пригодится, батюшка, пригодится. Попробую привести. Денежки он любит. А за деньги, извините меня, говорят, и поп пляшет. Приведу, познакомлю, батюшка…

Когда Анюта поведала об этом Перинину, тот охотно согласился побывать в церкви, но выставил в ответ свое условие:

— Зачем меня сразу с батей знакомить? Я лучше сам к обедне зайду и понаблюдаю, как он служит, что собою представляет, и на внутренность церкви взгляну по поводу возможной подхалтурки.

— Ваша воля, поступай как тебе удобнее, — сказала Анюта, путаясь в обращениях то на «вы», то на «ты».

В ближайшее воскресенье Перинин спозаранку отправился в церковь. Пришел он между заутреней и обедней. Молящихся было пока немного. Посреди церкви стоял белый гроб, наполовину покрытый парчовой накидкой с голубенькими крестиками. Под накидкой — покойник с лицом пепельного цвета и провалившимися глазами. Около гроба рыдала женщина в черном старомодном платье. Кто-то прискорбно тихонько говорил:

— Несчастный, целый год мучился… Рак все печенки переел…

— На том свете ему полегчает, — ответил другой голос, — богобоязный был, царство небесное. О церкви пекся, за это его и фашисты пальцем не трогали… А вот смертынька все-таки его болезней доканала.

Подошел к гробу поп с кадилом, подымил ладаном, пропел что полагается — «во блаженном успении вечный покой…» — и, видимо, за особую, повышенную плату — так понял Перинин — произнес надгробное слово, восхваляя всячески усопшего.

Среди присутствующих богобоязненных старушек и любопытствующих молодушек, конечно, Галактион Перинин выделялся и навлек на себя со стороны попа внимание. Перинин приметил это, подошел к церковному ларьку, потребовал за два рубля свечку, зажег ее и поставил перед изголовьем в подсвечник у гроба. Попу такой жест незнакомого молодого человека понравился. Он искоса продолжал поглядывать на Перинина. Тот стоял пристойно, с любопытством взирая на покосившийся резной иконостас и потемневшие, почти неразличимые фрески на стенах. Гроб с покойником вынесли к готовой могиле. Поп не вышел провожать. У него до обедни предстояло неотложное и более важное дело.

Кое-кто из прихожан приносил и жертвовал в церковь старые иконы. Но прежде чем поставить иконы в «ряды действующих», поп завел обычай освящать их, брызгать водичкой и пропевать соответствующий тропарь с кондаком.

На этот раз, в присутствии Перинина, одна дряхлая богомолка, с большим трудом напрягая последние силы, притащила в храм на досках писанную икону «Сретения господня».

— Вот, отец Александр, дарствую, подновить если, хороша будет. Была и риза на ней, да задолго еще до войны содрала я, грешная, и по нужде в Новгород в торгсин снесла, на белую мучку и на сахар променяла… Можно сказать, не сыто я тогда жила, помогла мне святая икона из нужды выкарабкаться.

— Очень благодарствую, — сказал поп, — пригодится сей дар, пригодится. Доброго письма образ. Симеон-богоприимец внушителен. А ведь не верил он, что Христос