Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

Здравствуй, поле!

ЗДРАВСТВУЙ, ПОЛЕ!

Старый березовый лес расступился неожиданно, обнаружив пространство с дальними горизонтами, а земля оказалась внизу, и все, что на ней было, просматривалось широко и четко. Оттого Нестеров не вытерпел: попросил остановить машину. Прошел немного вперед — совсем не нужно, чтобы шофер видел сейчас его лицо, — постоял с минуту.

Дорога круто шла вниз, а потом терялась в сумятице большого старинного села. Только у железобетонного моста она поднималась по насыпи до уровня избяных крыш, выходила на левобережье и устремлялась к горизонту.

За рекой непривычно громоздились многоэтажные дома. Новые, снежной белизны и свежести, они заслоняли старую мельницу, далекий скалистый берег у Каменного Лога. Может быть, только знакомый клуб с остатками колокольни не уступал им своего величия.

Нестеров напряженно всматривался в скопление приземистых изб на правом берегу: искал отчий дом. Не нашел.

Зато безошибочно узнал ветхую избенку старого Данилы и подивился ее живучести: и много лет назад она так же кренилась в улицу, а ее подслеповатые окна смотрели в землю. На ум пришло сравнение: прошлогодний лист на зеленеющем дереве. Скрюченный, почерневший, выдержавший зимние метели. Ради чего?..

И позднее, проезжая мимо, он удивлялся. А однажды не вытерпел и зашел.

1

Они прожили лет по восемьдесят. Данила давно ослеп, и в его осторожных движениях была явственна старческая немощность. В Прохоре же сохранилась природная суетливость, которая молодила его. Он ходил еще быстро. Оттого слепой, не поспевая за ним, ворчал:

— Прыткий больно! Куда торопишься?

Теперь спешить им было некуда.

Лет семьдесят назад ходили они к Каменному Логу — большому скалистому оврагу у реки верстах в трех от села — ловить налимов. Овраг тогда затопляла река, и Прошка в погожие дни часами обшаривал подводные камни. Учуяв добычу, замирал, бесстрашно позволяя налиму засосать палец. Когда крупная рыба уже билась в Прошкиных руках, Данилка бросался в воду с плетеным садком.

Данилка так и не насмелился ловить налимов за свое короткое детство.

Потом долгие годы, за которые многие успели родиться, состариться и умереть, им было не до рыбалки. Овраг высох, Данила ослеп. А солнце, отмеривая дни и годы, все нетерпеливее проходило по небосводу и грело скупо…

И снова ходили они к Каменному Логу удить рыбу. Теперь облюбовали ровный бережок под скалой. Место безлюдное и тихое.

Слепой по петухам определял рассвет, пробирался на левобережье к новому крупнопанельному дому, осторожно кашлял под балконом председателя колхоза (председателем был сын Прохора). Друг не заставлял себя ждать: уже одетый, брал снасть, плащ для Данилы, спускался вниз. Спрашивал, как в мало памятные времена:

— Откуда ветер, Данилка?

— Должно, с полудня.

— Эх-ма, если бы рыба водилась…

Брал слепого под руку.

К восходу солнца приходили на место. Прохор торопливо разматывал удочки. Ту, что без поплавка, передавал слепому. Шепотом говорил:

— Поспешай, Данилка, не зевай.

Слепой отыскивал свой камень, садился, неслышно забрасывал удочку. Прохор еще долго возился — примерял снасть. Заметив, что приятель уже сделал первый почин — верткая рыбешка упорно не давалась в руки слепому — плевал с досады и, что-то так и не доделав, со свистом рассекал удилищем воздух.

За зорьку удавалось поймать немного. Прохор разочарованно вздыхал:

— Разве теперь рыба, язви ее?.. Давай, Данилка, поедим.

— Не голодный я, Прохорушко.

— Врешь ты. — Развязывал узелок с едой. — Председательша вчера рыбу жарила. Держи.

Совал Даниле в одну руку ломоть хлеба, в другую — рыбу. Ели неторопливо, под случайный разговор.

— Сегодня Прасковья Манухова приснилась. Будто белье в проруби полощет. А я стою рядом и говорю: «Поспешай, Прасковья, а то магазин закроют…» К чему бы это?.. А как проснулся — никак не мог вспомнить, когда Прасковья умерла…

— В эту войну. Весной от водянки скончалась, — вспомнил слепой.

— Тьфу! Сам ее и хоронил!.. Держи еще рыбу, Данилка.

Начинало припекать солнце. После завтрака забрасывали удочки ближе к берегу — на пескаря. Мелкого, надоедливого — не рыбалка, а баловство. Но надо было наловить на мало-мальскую уху. Перед вечером ее сварит слепому Зойка…

Согревшись, чутко дремали. И в дреме тягуче беседовали.

— Пашка дома ночевал?

Пашка — единственный внук Данилы.

— Дома… Ночью вроде побитый пришел.

— О-хо-хо!

— Деньги, замечаю, большие завелись. А откуда?.. Боятся его…

— Боятся, язви их… — И уже о другом: — В воскресенье председательша гостей сзывает. Не велит с утра уходить.

— Посидим дома… Может, еще дождь будет.

К обеду выходили на дорогу. В это время с фермы возвращался трактор с прицепом — вез доярок в село. Стариков подбирали, подвозили прямо к председательскому дому. Прохор спешил к внучатам, под опостылевшую власть снохи. Данила брел к себе. Не заходя в свое неуютное жилище, устраивался на завалинке — то грелся на солнце, то перебирался в тень. Ждал Зойку.

Однажды — утро было мглистым, горизонт плотно обложили тучи, а все, что отражалось в спокойной воде, выглядело смолисто-черными тенями — к старикам подъехал на велосипеде незнакомец. Был он не молод, но, видно, от крепкого здоровья таскал велосипед по каменистым тропам в этот ранний час. Судя по спортивному костюму — из отдыхающих. Досужие, неуемные нынче эти отдыхающие. На машинах, на мотоциклах добираются до самых глухих мест, и деревенскому жителю уже трудно приметить впрок заповедное грибное или ягодное место. С каждым годом все более людными становятся кузьминские леса, берега тихой Каменки. Старикам, привычным к простору и покою, все теснее кажется мир.

Вот и неизвестный не проехал мимо в это неурочное время.

— Здравствуйте.

Прохор только недовольно покосился, но слепой ответил доброжелательно:

— Доброго здоровья.

Человек навалился на велосипед и замер. Видно, и ему было знакомо и приятно неподвижное созерцание поплавка.

Но рыбу словно заколдовали: клев прекратился. Прохор заскучал еще и оттого, что тяготился присутствием постороннего. Шумно вздохнув, неожиданно спросил слепого:

— Сегодня Серафима-великомученица. Аль забыл?

— Серафима? Согрешил, Прохорушко.

— Ты, Данилка, не кайся, — проворчал приятель, — притворство это. Памяти нет, значит, и греха нет перед господом.

— Остер на язык-то!

— А хоть бы и так… Попросил вчера у председателя на четвертинку — не уважил. Да мы привычные — и так помянем.

Он достал из узелка пирог, разломал его, сунул кусок в руку слепому.

— С грибами пирог. Любила Серафима грибы собирать.

— Царство ей небесное, — перекрестился слепой.

— Это уж непременно… А сыну — что? Водка, говорит, вредная. Учит меня, сукин сын!

Прохор обернулся к незнакомцу.

— Кто таков?

Тот сдержанно улыбнулся.

— Из здешних.

— Теперь все здешние.

— Нестеров.