Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

Я знаю: он честен, отважен он,

Без страха пойду с ним в бой,

С победой славной жди нас, отец,

Спокойно иди домой».

       Весной из дому ушел Мухамед.

       Тайком ушел третий сын,

       И будто в притихшей пустой избе

       Остался лишь едкий дым.

…Немного теперь мне осталось ждать,

Когда возвратятся сыны.

Я верил бы чуду тысячи лет —

Да дни мои сочтены.

— Вот… все, — выдохнул Рустам и стал смотреть в темноту.

Все ждали, что скажет старый Искандар. А тот удивленно смотрел на внука и думал. Потом хрипло сказал:

— Рустам… Значит, мою песню могут знать русские? Она не очень складная, моя песня. Грустная песня. Но ведь у нас есть хорошие песни. А, Рустам?

— Есть… Только я плохой поэт.

— Мой внук научится и будет лучше других!

Он таинственно улыбнулся, потрогал лады, и лицо его вдруг стало напряженным, словно его нес необъезженный конь. И гармонь, что было в ней духу, с захлебом и восторгом начала выговаривать кокетливое «апипа».

Дядя Шовкат вскочил, скинул сюртук. Поджарый, стройный — и старость у него была такой же легкой, как его вымыслы — покачался на носках и пошел в плавном танце вокруг костра.

Очнулась от дремотного оцепенения старая Гульфия, заулыбалась беззубым ртом. Несмело выступила перед танцором одна из снох.

— Так! Повеселись, дочка! — ласково подбодрила ее старуха.

Но слишком подвижен и богат на выдумку был партнер. Так и не поборов смущения, спряталась сноха за спину гармониста.

А из темноты вышла Фатима. Никто не заметил, как она исчезла. А вышла, словно воскресла из предания царственная, не знающая соперниц, юная жена владетельного князя. Нет, царственная особа позавидовала бы зеленому платью в каскадах ярчайших искр, нагруднику из лилового шелка, на котором позванивали узоры из монет.

Дядя Шовкат застыл на месте.

— Ай, ай, откуда такое?

Фатима влюбленно кивнула на мужа.

— Подарок.

Перестал играть Искандар, в удивлении зашептали снохи, в немом восторге застыла улыбка Рустама.

— О, аллах, неужели не все забыто?

Это сказала Гульфия. Насмешливо глянул на нее Искандар.

— Почтенная Гульфия вспомнила, что кто-то в Муртазино носил такие одежды?

— Нет! Мы были бедные! — резко ответила старуха, рассерженная тем, что ее не понял Искандар. — Мы не носили таких одежд!

А Фатима совсем не думала о Муртазино, потому что гармонь снова стала выговаривать «апипа» и напомнила другое: школьный вечер, на котором она вот так же неожиданно удивила всех старинным танцем и надолго поверила в свой успех.

— Мы не носили дорогих одежд! — громче повторила Гульфия. — Но нам не надоедали старые песни, а красивые мечети не были бельмом в глазу!

Может быть, в эту минуту жалела о чем-то и завидовала, потому что не только платье, но и танец Фатимы был ярок, свободен, а движения легки, как у двухлетки, не знавшей аркана. Для Гульфии это было открытием. Но в чем-то еще сомневалась, потому что рядом были снохи Искандара, которые повторили ее судьбу и утвердили ее в уверенности, что слишком коротка и призрачна пора цветения в жизни, а тяжкий труд долог, как жизнь, и неотступен, как судьба.

Искандар устал играть. Фатима поклонилась ему и присела к мужу.

Костер вдруг померк, и из тьмы навалилась тишина.

Дядя Шовкат засуетился с бутылкой, но знал, что и праздник затухает, как костер. Можно еще расшевелить тлеющие головни, но вспыхнут они ненадолго, а потом подернутся голубоватым огоньком и будут только тлеть.

Хороший праздник кончается песней.

Бывалый гость не пожелал возвращаться на машине. Кто чутко спал в Курбаново, издалека услышал его голос. Пел и Искандар. Кругом все слилось с темнотой. Только стук колес свидетельствовал о том, что впереди лениво переступает вороной. И он не спешил домой. Поэтому над Курбаново кончалась одна песня и начиналась другая.