Собрание сочинений. Том 7. 2010-2012 - Юрий Михайлович Поляков

угодья уже трижды проданы директором совхоза, а сам он сделал пластическую операцию и ушел в бега. Чтобы оформить землю, надо было «заказать» законных собственников. Лапузин разгорячился, набычился и все повторял: «Дело прочно, когда под ним струится кровь!» Покатый его еле отговорил. Пришлось отступиться с большими убытками… Тем не менее за десять лет мы прилично заработали, купили два загородных дома – в Рубляндии и на Нуворишском шоссе, двухэтажный пентхаус на Поклонной, виллы в Сазополе и Крыму, охотничий домик на Волге – с пристанью для яхты – и еще кое-что по мелочи…

А потом бизнес сам собой свернулся. Сначала, так и не попав на Третий концерт Бриттена, погиб Покатый. Его погубила страсть к мобильным телефонам. Любимый ученик, которого он растил себе на смену, подарил ему ко дню рождения супертрубу в золотом корпусе, инкрустированном сапфирами. Кто же знал, что в аккумуляторной батарейке запрятан пластид! В общем, сразу после «алло» бедному вору снесло голову. Потом так же внезапно убыл генерал-полковник Мостолыгин. Он застрелился, застав Симочку с водителем на заднем сиденье служебной машины. В этой истории много непонятного. Герой Афгана не впервой прихватывал жену в нештатной ситуации, но дело обычно ограничивалось криком, плюхами, валидолом и увольнением военнослужащего или вольнонаемного, послужившего невольным орудием супружеской неверности. С чего ему вдруг приспичило стреляться? У него молоденьких малярш и штукатурщиц столько работало – обутешайся… Есть и еще одна странность: суицидальный «макаров» оказался почему-то в правой руке самоубийцы, а Мостолыгин был левшой и если поправел в последнее время, то лишь в том смысле, что окончательно разочаровался в Ельцине. Знаете, Андрюша, русский офицер – удивительное создание: как бы ни процветал его личный бизнес, сердце под кителем все равно болит за великую Россию, разоруженную, оболганную, превращенную в американскую подстилку. Подозреваю, он был замешан в заговоре генерала Рохлина, который хотел в девяносто восьмом свергнуть президента-пропойцу и тоже погиб при странных обстоятельствах: его застрелила собственная жена буквально за несколько дней до начала мятежа.

В итоге мы с Лапузиным остались одни. Пошли было под чеченскую крышу, но потом еле откупились. Со строителями тоже ерунда какая-то получалась: за таджиками переделывали молдаване, за молдаванами – хохлы, за хохлами – наши, а в конце концов приходилось звать турок. И мы устали. К тому же наступили иные времена, пришли новые люди, чуждые мистического трепета перед метафизикой денег. Они лишены сострадания и тупо набивают себя баблом, как коровы – сеном. Если можно выгодно продать слезинку ребенка, они заставят рыдать всех детей мира и хорошо на этом заработают! Они безжалостны… А вы… вы спасли меня, мой герой!

Наталья Павловна пересела к писателю на колени и долго благодарно целовала его сначала в губы, потом в шею и наконец, расстегнув рубашку, в грудь, а он безнаказанными руками блуждал по ее горячему телу, тревожа невероятные места и запретные гендерные рельефы. Обоярова целовала его уже, между прочим, в живот, когда автор «Роковой взаимности» ощутил в себе странную неуверенность. Страстный порыв всего организма почему-то не сообщался исполнительной части тела. Такого с ним еще никогда не было! От страха, что распалившаяся женщина обнаружит эту его недостойность, он спросил, отстранившись:

– А как же так получилось, что все ваше имущество теперь у Лапузина?

Вопрос показался Наталье Павловне настолько важным, что она, оставив лобзания, распрямилась, приложила ладони к пылающим щекам и ответила, едва сдерживая бурное дыхание:

– Об этом… надо… отдельно… Потом… Хорошо?

– Почему же потом? У нас целая ночь впереди! – тонко улыбнулся Андрей Львович, борясь с внутренней паникой.

– Вам будет неприятно… слышать… Сейчас это ни к чему!

– Я хочу знать о вас все-все! – настаивал Кокотов, прислушиваясь к своему заупрямившемуся потенциалу.

– Вы правы, – согласилась бывшая пионерка, неохотно перебираясь с его колен в кресло. – …В общем, мы устали и ушли на покой. Федя увлекся яхтами. Участвовал в регатах. Я стала собирать живопись, открыла галерею на Солянке. У меня небольшая, но очень интересная коллекция советских ню. Обязательно вам покажу, когда с имущества снимут арест…

– Советские ню? – рассеянно переспросил автор «Беса наготы». – Почему ню?

– О, как же вы не понимаете? Коммунисты обнаженку не жаловали. Они скрепя сердце могли разрешить разве что «Купание колхозниц в летний зной». Все остальное выставкомы безжалостно рубили. Поэтому советский художник рисовал наготу для души, вкладывая в нее все: и тайную нелюбовь к режиму, и подпольную самость, и запретное сладострастие. Ну что такое ренуаровская купальщица в сравнении с «Рабфаковкой в душе»? Ерунда, колбасная витрина…

– И Бесстаев у вас есть? – рассеянно спросил Кокотов, недоумевая, что же сломалось в его мужской всеотзывчивости.

– Фил? Конечно, он написал два моих портрета.

– Обнаженной?

– Ах, вот вы о чем! Не ревнуйте, не надо! Увы, всего лишь топлес. Лапузин, как и большинство выходцев из низов, оказался жутким ревнивцем, хотя перед свадьбой обещал мне полную, если понадобится, свободу. При этом сам он постоянно брал с собой на регаты загорелых аспиранток. А Тоньке я говорила: «Не связывайся с Бесстаевым! Он, конечно, любопытный экземпляр, но безвозвратно испорчен своими натурщицами…»

– Вы были знакомы с Авросимовой?

– Конечно, мы ходили к одному косметологу. Тоня мне очень помогла, когда Федя вляпался с липовым землеотводом, и взяла недорого – один коттедж на двенадцати сотках. Но она не из-за Фила застрелилась, нет!

– А из-за кого?

– Из-за детей! Поймите, Андрюша, ребенок для женщины – это шанс прожить еще одну, новую жизнь, в которой все будет лучше, умнее, чище, достойнее, чем у тебя самой. Вот почему мать страдает от ошибок ребенка так, словно это она их совершила! А Тонька, забывшись с Филом, упустила и погубила детей: сын – калека, а дочь свихнулась в пермских пещерах… Жуть! Чтобы успокоиться, ей надо было родить еще одного ребенка. Она могла! Это я не могла. Видно, Господь наказывает за брак без любви: зародыши умирали во мне непонятно почему. Вдруг останавливалось сердечко. Я и святому Пантелеимону свечки ставила, и к Матроне ходила, и в Каппадокию, в Фаллическую долину, ездила. Бесполезно! Врачи намекали, что дело не во мне, а в Феде, – и от другого мужчины я вполне могу родить. Мама меня уговаривала, твердила, что Лапузин не догадается. В этом она разбиралась: нас у нее трое – и все от разных отцов. Но меня мучили сомнения, я посоветовалась с отцом Владимиром… Как, я вам еще не рассказывала про отца Владимира? Он из бывших военных. Нет, зачем рассказывать, мы к нему поедем. У него приход. Роскошный двухуровневый храм