Восточный ветер – Западный ветер - Перл С. Бак

Обеспокоенная непослушанием брата, я несколько дней переживала за маму, хотя та ни разу о нем не заговаривала. Она похоронила эту печаль наряду с другими в тайниках своей души, как всегда, предпочитая безмолвствовать перед лицом неизбежных страданий. Вот почему я, привыкшая к материнскому молчанию, в окружении знакомых лиц и родных стен постепенно перестала думать о брате.

* * *

Как я ожидала и боялась, первая мысль, которую я встречала в каждом взгляде, была: скоро ли у меня родится сын? На расспросы я отвечала уклончиво, ограничиваясь почтительным кивком в ответ на добрые пожелания. Никто не должен узнать, что муж мною не интересуется. Никто! И все-таки маму обмануть мне не удалось.

Однажды вечером, через семь дней после приезда, я праздно сидела у входа в большой внутренний двор. Темнело; вокруг суетились рабы и слуги, занятые подготовкой к ужину, воздух благоухал ароматами запеченной рыбы и утки. В последних отблесках солнца виднелись тяжелые бутоны хризантем. Любовь к дому и знакомой обстановке согревала мне душу. Помню, как ласково я провела рукой по резьбе на дверной панели, чувствуя себя в безопасности там, где прошло мое детство – так быстро, что я и не заметила. Все здесь было мне бесконечно дорого: тихие сумерки, опускающиеся на изгибы крыш; зажженные в комнатах свечи; пряный запах еды; детские голоса и слабый шорох матерчатых туфель по плиткам. Я дочь старинного китайского дома, со старинными обычаями, старинной мебелью и устоявшейся испокон веков манерой общения, такой безопасной и надежной! Я знаю, как здесь жить!

Затем я подумала о своем иностранном доме и о муже, который в эту минуту сидит в одиночестве за столом в своей западной одежде, чуждый мне во всех отношениях. Есть ли в его жизни место для меня? Я ему не нужна. Горло сдавило от непролитых слез. Я остро ощутила свое одиночество, гораздо сильнее, чем в детстве. В ту пору меня поддерживали мысли о будущем. Теперь будущее наступило – и принесло с собой горечь разочарования. Слезы невольно потекли по щекам. Я спрятала лицо в тень, чтобы меня не выдало пламя свечей. Затем прозвучал гонг, возвестивший об ужине. Украдкой вытерев глаза, я проскользнула на свое место.

После ужина мама рано отправилась к себе. Наложницы разошлись по комнатам, и я сидела одна, попивая чай, когда вдруг явилась Ван Да Ма.

– Достопочтенная желает вас видеть, – сообщила она.

Я выразила удивление.

– Мама сказала, что собирается лечь. Она не упоминала ни о каком разговоре.

– Тем не менее она послала за вами. Я только что была у нее, – ответила Ван Да Ма и без дальнейших объяснений удалилась.

Когда ее шаги затихли во дворе, я раздвинула атласные занавески и вошла в комнату матери. К моему удивлению, она лежала на кровати; рядом на маленьком столике горела единственная высокая свеча. Я впервые видела мать в постели. Она выглядела необычайно хрупкой и уставшей. Ее глаза были закрыты, уголки бледных губ опущены, а на изящном бескровном лице застыло выражение глубокой печали.

– Мама, – осторожно произнесла я, тихо приблизившись к изголовью.

– Дитя мое.

Я колебалась, не зная, следует ли мне сесть или остаться стоять. Наконец она протянула руку и жестом велела сесть на кровать рядом с ней. Я повиновалась и молча ждала, пока мама заговорит.

«Она горюет о моем брате», – решила я про себя.

Однако матушкины мысли были заняты другим. Слегка повернув ко мне лицо, она сказала:

– Вижу, у тебя в жизни не все гладко, дочка. С тех пор как ты вернулась, я замечаю, что твоя прежняя безмятежность исчезла. У тебя на душе неспокойно, а в глазах постоянно стоят слезы, хотя уста скованы печатью молчания. В чем дело? Какая тайная скорбь терзает твои мысли? Если причина в том, что ты еще не беременна, потерпи. Прошло два года, прежде чем я подарила твоему отцу сына.

Не зная, с чего начать, я крутила в пальцах вылезшую из балдахина шелковую нитку, точно так же, как прокручивала в голове мысли.

Наконец мама довольно строго велела мне говорить.

Я посмотрела на нее и… Ох! Глупые слезы навернулись на глаза и душили меня, не давая сказать ни слова. С громким всхлипом я уткнулась лицом в одеяло, которым была укрыта мать.

– Я не понимаю, чего хочет мой муж! – воскликнула я. – Он просит меня быть равной ему, а я не знаю как! Мои ноги вызывают у него неприязнь. Он считает их уродливыми – и даже рисунок нарисовал! Хотя ума не приложу, откуда ему известно, если я их никогда не показывала.

Мать села.

– Равной ему? – озадаченно спросила она, и глаза ее расширились на бледном лице. – Что он имеет в виду? Разве женщина может быть равной мужу?

– Западные женщины такие, – всхлипнула я.

– Да, но мы-то люди здравомыслящие. А твои ноги? Что с ними не так? Зачем он их рисует?

– Чтобы доказать их уродство, – прошептала я.

– Уродство? Ты, верно, что-то путаешь. Разве я не дала тебе двадцать пар обуви? Должно быть, ты ошиблась с выбором.

– Он рисует не туфли, а кости, и все они кривые.

– Кости? Да разве кто-нибудь видел кости женской ступни? Как может человеческий взор проникнуть сквозь плоть?

– Его глаза могут, потому что он западный лекарь.

– Ах, бедное дитя! – Мама со вздохом упала на подушки и покачала головой. – Если он сведущ в западной магии…

И тогда я рассказала ей все – вплоть до того, что составляло мою главную боль.

– Его даже не волнует, родится ли у нас сын, – прошептала я. – Он меня не любит. Ох, мама, я до сих пор девушка!

Повисла долгая пауза, и я вновь спрятала лицо в складках одеяла. Мамина рука мягко легла мне на голову, лишь на секунду. Возможно, мне показалось: мама никогда не любила проявлений чувств. Наконец она села и начала говорить.

– Не думаю, что я допустила ошибку в твоем воспитании. Мне сложно представить, чтобы истинный китайский дворянин остался тобой недоволен. Возможно ли, что ты вышла замуж за варвара? И однако же твой муж из семьи Кун… Кто бы мог представить? Все из-за жизни за границей. Лучше бы твой брат умер прежде, чем отправился в чужую страну!

Мама закрыла глаза и легла. Черты ее худого лица еще больше заострились. Спустя некоторое время она едва слышно, будто из последних сил, продолжила.

– Как бы то ни было, дитя