Помоги мне умереть - Наталия Лирон

Два дня назад мы поминали Егора, а ещё через пару дней будем отмечать пятую годовщину нашей встречи. Второй встречи.

Так всё сгрудилось в сентябре.

– Данька с Никой к нам зайдут или сразу подойдут к школе? – Жена выглянула из ванной с каким-то тюбиком в руке.

– Вроде возле школы договорились, – я разглаживаю на Мишке галстук, – ну как, красавец?

Марина улыбается:

– Ещё какой! Все девчонки будут от тебя без ума.

– Ма-а-ам! – смущается Миша. – Ну ла-а-адно тебе.

– Ещё пару минут, – она прикрывает дверь и тут же открывает опять, – да и Алёнкино платье там, на вешалке.

Я глянул на парадное дочерино платье:

– Марин, я костюм надевать не буду, а то это уж чересчур! Мы всё-таки сына в школу отправляем, а не женим!

– Алёнка сама захотела, – слышится из-за двери весёлый голос, – надевай что хочешь, я тоже не буду выряжаться.

Марина вышла из ванной накрашенная, критично глянула на всех:

– Ну отлично, осталось только Алёнку одеть, и все почти готовы. Данька звонил?

– Не-а, – я посмотрел на деревянненько стоящего Мишку, – мне бы тоже одеться не мешало, да, сын? И выше нос! Всё пройдёт отлично, вот увидишь!

– Угу, – вяло кивнул он.

Когда я появился в их жизни, он был ещё маленький, но не настолько, чтобы не понять, что я – не его биологический отец. А мы и не стали ничего скрывать, он знал, что отец его умер до того, как он родился, но как-то само собой случилось, что образ виденного только на фотографиях Дмитрия расплылся и стёрся, а папой стал я. И мы оба не возражали. Иногда в нем взыгрывала ревность к сестре, но старшие всегда ревнуют к младшим.

– Ну как? – Из спальни вышла Марина.

– Ух! – Я открыл рот, закрыл… снова открыл, ничего не сказал и стал медленно к ней подходить, оттесняя в спальню, и когда за нами уже почти закрылась дверь, прошептал: – Может, ну её, эту школу, – и стащил с себя футболку, – а?

Сначала она растерялась, потом расхохоталась.

– Кира, ну брось, надо же Мишку в школу пристроить, – жаркий огонёк мелькнул в её глазах, – можем на выходные отправить детей к Галине Ильиничне, тем более что она давно хотела с ними провести время.

– Какая прекрасная, чудная мысль! – Я обхватил её за талию и прижал к себе. – Марин, я что-то страшно соскучился.

Она улыбнулась и запустила руку мне в волосы:

– И я.

В гостиной длинно бухнули часы, отмеряя восемь утра.

– Ч-чёрт! – Она быстро отстранилась. – Кирилл, давай не опаздывать, ну Мише же важно!

Полным именем она называла меня или когда сердилась, или когда была серьёзна и собрана.

– Не будем опаздывать, – я ласково её обнял, – только мне для вдохновения нужен поцелуй. Настоящий.

А когда мы уже стояли на треклятой школьной линейке и тянулись, будто сами «перваши», я смотрел украдкой на жену – после рождения Алёнки она немного поправилась и всячески сокрушалась по этому поводу, хотя я всегда говорил, что чуть покруглевшей она стала ещё краше.

Это была нелегкая битва: моя – за неё и её – с самой собой и со своим горем. Но, кажется, мы справились. Она продолжает ходить к психологу, и многое ещё впереди.

Антидепрессанты отменили, когда Марина узнала о беременности. Для меня это была радостная неожиданность, а для неё – лютый ужас. Родить ещё одного ребёнка, которого можно потерять?

Я тогда не ставил условий и сказал, что приму любое её решение, главное, что мы останемся вместе. Мне хотелось детей, но быть с ней хотелось ещё больше. И, кажется, именно моя деликатность позволила Алёнке появиться на свет.

И если Маринины сыновья были едва ли не копиями её первого мужа, то дочь походила на неё саму, а на меня только густой тёмной шевелюрой.

Ещё в самом начале, когда у нас что-то начало выстраиваться, Марина окрестила моё к ней отношение «безжалостной нежностью», и всячески старалась сопротивляться, и, конечно, говорила, что я сам не знаю, куда вляпываюсь, что у неё горе и дети, и что сейчас совсем не до отношений.

И что в тот день она шла на набережную для того, чтобы умереть.

Я знал всё – и про то, как умер Егор, и про то, чем занимался Дмитрий, как появился Мишка, и про пропофол в её сумочке, когда мы встретились.

Порой я с ужасом думал о том, что было бы, если бы я тогда НЕ поехал кататься на велике. А ведь хотел отсидеться дома, даже фильм себе нашёл на вечер, но Судьба мудрее. Вывел меня кто-то за ниточки-верёвочки и привёл на Охтинский мост.

Она мне понравилась, ещё когда я работал инструктором – воробышек коротко стриженный с угловатыми движениями. Я даже и не знаю, что в ней было такого уж особенного – что-то необъяснимое. Но у меня правило – к замужним женщинам не лезть, это всё равно ничем хорошим не заканчивается, плавали, знаем. Вот я тогда и не лез.

А сейчас… за пять лет, кажется, она наконец поверила в то, что я её люблю. И, слава богу, моя вера в любовь не иссякла, хотя были моменты, когда казалось, что я бьюсь головой в стальную стену её утраты и всё без толку.

Но медленно-медленно она всё-таки отогрелась и ожила.

Старшему её сыну поначалу не нравилось, что у мамы появился мужчина. Первое время он думал, что я просто временный «ухажёр». Но моя «безжалостная нежность» сработала и для него.

Данила с Никой заканчивают медицинский в Минске, как-то прижились они там. Планируют и дальше оставаться. Каждый год Даня исправно приезжает в это время в Петербург – иногда один, иногда с ней – помянуть брата. И больше не заикается.

Могилы никакой не было, как Егор и хотел, – прах развеяли над Финским заливом. Осталась просто дата его ухода. Дата и память. И ещё картины талантливого художника. Часть из них Марина отдала Гульбахор, остальное оставила в семье. Какие-то висят сейчас на стенах в гостиной.

Мы долго размышляли, где жить – у неё на Ладожской или у меня на Академической. Победила её хрущёвка, своей трёхкомнатностью и удобством расположения, а мою двушку решено было сдать – не очень большая, но всё-таки прибавка к ежемесячному доходу. Я вернулся к основной работе – реставрирую всё, что можно, и всё, что нельзя, вкупе с частными заказами получается