Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Нет, уж это вы как знаете, – обрывисто промолвил эмигрант, – a ехать мне все равно.

– Я даю нашему англичанину trois cent livres[63] par an20, – заторопилась сказать графиня, – и если вы найдете, что это достаточно…

«Много!» – невольно сказалось в первую минуту в сознании молодого человека, но он вспомнил о Волке, как-то бессознательно вздохнул… и кивнул в знак согласия.

Она обернулась теперь на него вся сияющая.

– Merci de toute mon âme21!..

И протянула ему свою мягкую белую руку с узором синеньких жилок, будто разрисованных под ее тонкою кожей.

Он прикоснулся к ней оконечностью пальцев, глядя куда-то поверх головы ее и силясь не моргнуть, между тем как кровь внезапным приливом била до боли в его виски.

Угадала ли это молодая вдова, не знаем; но никогда еще с тех пор, как познакомился с ней, не случалось Поспелову подслушать в ее голосе таких радостно звенящих нот.

– Маркиз и Tony, – действительно точно пела она какой-то торжествующий гимн, – пробудут с нами там только две недели, a потом уедут в Рим.

– И вы тоже? – как бы невольно вторя ей, зазвучал в свою очередь голос эмигранта какою-то нежданною, ребяческою шутливостью. «Она не поедет, – говорило ему внутреннее чутье с неотразимою уверенностью. – Ни за что не поедет!..»

Он был прав: она ответила ему таким же ребяческим, беззаветным смехом и задвигала отрицательно указательным пальцем по воздуху.

– Ни, ни, ни, никак! Я им обещаю и буду говорить до конца, что буду, и пусть они меня там ждут, a я… я их надую… надую! – повторила она, как бы чувствуя какую-то особую потребность и удовольствие выразиться теперь именно этим вульгарным, «смешным» в ее понятии словом. – Я жажду тихой домашней жизни после нашей здешней toute en dehors22… Разве что вам очень скучно будет? – не то вызывающим, не то робким тоном домолвила она вопросительно.

Поспелов хотел что-то ответить… и не нашел… Глаза их встретились на миг и разом опустились у обоих. Разговор на этом оборвался и не возобновлялся более. A в первое время по переезде во Флоренцию графиня, по-видимому, и думать позабыла о намерениях своих вести «тихую домашнюю жизнь». Там в многочисленной колонии соотечественников нашлось у нее так много давних друзей, a те, кого встречала она здесь впервые, выражали так искренно и сердечно желание сблизиться с нею и с красавицей «кузиной», что дамы наши еще более, чем в Венеции, охвачены были и унесены круговоротом светской рассеянности; им не хватало дня для всех тех 23-matinées, lun-cheons, обедов и parties de campagne-23, которые давались и устраивались в честь их… Так продолжалось до отъезда г-жи Сусальцевой в «вечный город», куда рыцарем-охранителем отправился с нею маркиз Каподимонте. На следующий же день графиня Драхенберг перебралась всем домом из hôtel Victoria в нанятую ею виллу под городом, по соседству с San Miniato, знаменитым во дни флорентинской независимости монастырем-цитаделью, где на разрушенных ныне валах, возведенных в те дни все творящим гением Микиель-Анжело, стоял великий художник с фитилем у пушек, отстаивая родной город от осаждавшего его врага, – и уведомила знакомых, что назначила у себя приемные дни и вечера по пятницам. «Иначе, – говорила она любезно и весело, – те, кого я желаю и кто желает меня видеть, рискуют, совершая целое путешествие сюда, не заставать меня почти никогда дома: я жадна до искусства, a его целые сокровища в этих итальянских Афинах, как говорят немцы, и их мне в целый год не пересмотреть». Эти обязательно посвященные свету пятницы давали ей возможность располагать свободно своим временем во все остальные дни недели. «Наконец-то!» – воскликнула она с радостным всплеском рук, сообщая Василию Ивановичу о том, как она «хитро распорядилась»…

Наконец!.. Надо было прежде всего, по ее понятиям, растормошить его, заставить зазвенеть в нем артистическую струнку, a то «он чересчур уже как-то кажется ко всему равнодушным», рассуждала молодая женщина… И начались у них те художественные странствования по галлереям и храмам Флоренции, образчик которых мы имели случай представить читателю в предыдущей главе и о конечных последствиях коих он узнает из следующих.

VIII

Какое счастие: и ночь, и мы одни1!

Фет.

– Вы устали, графиня? – говорил в десятом часу после обеда на вилле молодой вдовы маркиз Каподимонте, исчерпав весь свой запас новостей о Риме и о «M-me Tony», которая, как оказывалось из его передачи, при содействии Lizzy Ваханской, воспылавшей к ней с первой минуты ее приезда самою горячею симпатией, была там отлично принята, успела представиться ко Двору и весьма даже понравиться королевской чете, и «плыла теперь на всех парусах по волнам самого неоспоримого успеха».

– Да, – признаюсь, – отвечала полулежавшая в длинном кресле хозяйка, улыбаясь и сдерживая зевок, прорывавшийся сквозь ее пышные губы, – это путешествие по переходам из Uffizii в Pitti с их нескончаемыми подъемами и спусками m’a cassé bras et jambes2.

– Если прибавить еще к этому вашу продолжительную прогулку в Boboli, – чуть-чуть подчеркивая, пропустил он лукаво, – можно только удивляться вашей неутомимости.

– Мой спутник зато, – живо возразила она, все так же улыбаясь и насмешливо кивая на Поспелова, который, опершись о косяк открытых на обе половины дверей, выходивших на широкий балкон-террасу, увитый пахучими розами и козьей жимолостью, глядел куда-то вдаль, не принимая участия в разговоре, – мой спутник никак не вправе этим похвалиться: он до сих пор не может прийти в себя от утомления.

– Или от избытка (le trop plein) перечувствованного им… артистического наслаждения, – с легкою задержкой, как бы затруднившись на миг в выборе надлежащаго прилагательного, и самым любезным тоном промолвил Каподимонте, – monsieur Pospelof ne nous a pas fait ses confidences3.

– Я не художник, для меня этих наслаждений не существует, – отрезал тот, не переменяя положения.

Маркиз усмехнулся недоброю усмешкой под своими прикрученными усами, но не почел нужным ответить и, обращаясь к графине:

– Я осмелюсь дать вам совет пораньше спать лечь сегодня, – сказал он, – вы собираетесь, кажется, завтра опять на довольно утомительную экскурсию. Vous allez a Vallombrosa[64] avec la comtesse Gamba, n’est-ce pas4?

– Как это вы успели узнать, едва приехав? – засмеялась она.

– Мне сказала сама графиня, которую я встретил на Lungarno[65], едучи с железной дороги в мой отель, и которая даже имела любезность пригласить меня быть ее кавалером… если только, разумеется, вы будете на это согласны, – добавил он, почтительно склоняя свою тщательно расчесанную и раздушенную голову.

– 5-Ah, marquis,