Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Что вы знаете? – быстро обернулся он на нее в свою очередь, с изумленным и недовольным выражением в чертах.

Она мгновенно сложила руки на груди каким-то детски-умоляющим движением:

– Ради Бога, не сердитесь на меня, я нечаянно… слышала…

– Что слышали?..

– Ваш разговор с товарищем в гондоле, в Венеции… помните, на серенате?.. Вы не подозревали, что подле вас были русские, и говорили между собою громко… Со мною была Tony, ее муж и маркиз. Но все они слушали музыку, и я одна… Я никому из них не сказала, никому, клянусь вам… И мне так захотелось после этого познакомиться с вами…

– Так, значит, – смущенно спросил Поспелов, – маркиз не случайно нашел меня в моем отеле?

– Нет, я его послала, сказав, что мне нужен русский… наставник для моего сына… Мне и нужно было действительно, – поспешила она прибавить, – и что я слышала от моего курьера, что в отеле Бауер есть один такой… Он вас нашел там… и привел тогда…

Поспелов поник головой и как-то неопределенно развел руками.

– Я узнала из вашего разговора, – с лихорадочным одушевлением продолжала между тем графиня, – что вы были сосланы куда-то на север… 16-C’est inique cela! – вскликнула она как бы в скобках. – Но ушли с каким-то мужиком и чуть не погибли в лесу от холода, и вас только спас un flacon de cognac, который вам дала эта дочь кого-то… я не расслышала… Скажите мне, пожалуйста: c’était une jeune fille-16 или замужняя?..

– Она была дочь станового… и незамужняя, – как-то само собою сорвалось с уст молодого человека.

Его словно вдруг захватило и понесло что-то, чему он противостоять уже не мог.

– И она любила вас?

– Думала, вероятно… Во всяком случае я был не первый, кажется, – прибавил он не то пренебрежительно, не то как бы в чем-то извиняясь.

– Вам не было ее жаль покидать?

Он пожал плечами:

– В нашем исключительном быте, – промолвил он с известною долей полунапущенной, полуискренней театральности, – субъективные чувства каждого из нас так привыкли подчиняться верховной, гражданской идее, которой все мы посвятили жизнь, – подчеркнул он, – что о них никому из нас просто не думается, да и как бы стыдно думать… Особа эта к тому же и не имела ничего привлекательного для меня… Она мне была нужна как соглядатай за отцом, которому поручено было наблюдать за мною, и как пособница для моего бегства; и я воспользовался ее… расположением.

Графиня словно только и ждала этого, на иной взгляд бессердечного, чтобы не сказать цинического признания. Она всплеснула руками и воззрилась восхищенным взглядом в своего собеседника:

– Вы герои все, герои!.. Знаете, ведь я всю жизнь мечтала встретить кого-нибудь такого, как вот вы, 17-un citoyen, un Brutus, который отдал бы себя всего на служение d’une noble idée, – восклицала она, вполне убежденная в эту минуту, что ни о чем ином действительно не мечтала «всю жизнь»: – я даже думала, что cara patria-17 их вовсе производить не может… но теперь я вижу, что есть они, есть!..

Эмигрант с видимым изумлением вперил в нее глаза.

– Я этого никак не ожидал, признаюсь, – промолвил он радостно зазвеневшим голосом, – вы, аристократка, петербургская барыня… каким образом могли сложиться у вас такие честные убеждения?

– Ах, именно потому, что я петербургская и все это там наизусть знаю… весь наш монд… Понимаете, ведь они все там «рабы», 18-comme vous dites… хуже – лакеи! Ils vous disent de belles paroles-18, такие либеральные на словах, a на деле… Alexis Толстой так хорошо про них сказал, что у них в натуре у всех «ползать пред тем или этим на брюхе»[60]19… Я всю жизнь провела с ними, насмотрелась на войне… Патриотизма, 20-des sentiments élevés, ни на грош ни у кого; смелого, честного слова никто сказать не смеет; только и в мысли, как бы ножку подставить своему же collègue и самому сесть на место повыгоднее, entrer en faveur, да денег, денег побольше сорвать, жалованья, аренд, земель с лесами, там их теперь тысячами десятин раздают, кто только выпросить сумеет… Вы понимаете, что когда все это видела вблизи и всю эту изнанку, знаешь, можно получить отвращение к Петербургу и тем, кто в нем держит le haut du pavé-20?..

И алые, полные, как спелая вишня, губы молодой вдовы сложились в очень милое в своей искренности, весьма шедшее к характеру ее подвижного лица выражение гадливости.

Эмигрант не отрывался теперь глазами от этого свежего лица с румянцем объявшего ее внутренно волнения, и Бог весть, что в эту минуту преобладало в его чувстве: восхищение ли женщиною или уважение ко гражданке, которую «прозревал» он в ней теперь… Он усмехался какою-то счастливою улыбкой:

– Бесполезно было бы, следовательно, – говорил он, – объяснять вам raison d’être революционной партии в русской молодежи, партии, прямо положившей себе задачей, coûte que coûte21, низвергнуть ту монгольскую власть и азиатские порядки, при которых у нас плодиться и множиться могут только рабы и лакеи; вы сами это теперь должны понимать.

– О да, я понимаю!.. И это у вас все так интересно, – вскликнула она снова, – заговоры, тюрьмы, бегства, точно в романе Александра Дюма-père… Я говорила это тогда же маркизу… вообще, разумеется, говорила, – поспешила она прибавить, – мы с ним после этой серенаты поехали в гондоле под Pont des soupirs22, и мне так страшно сделалось, вспомнив, что тут прежде происходило… Скажите, – неожиданно вдруг спросила она, – вы не надеваете масок, когда собираетесь для ваших совещаний в каком-нибудь souterrain?

– Н-нет… для чего это? – проговорил он, несколько огорошенный.

– Я думала… Прежде всегда так, кажется, делали, чтобы не могли узнать лиц, в случае, если бы тут случился какой-нибудь шпион…

– Правительство так мало дает денег на своих шпионов, и все они так глупы, кроме тех, которые для пользы дела поступают иногда на эту должность из наших же, что всех мы их наперечет знаем, – возразил на это не то хвастливым, не то пренебрежительным тоном Поспелов, – из нашей же собственной среды предателей быть не может, потому каждый знает, что за малейшую измену его ожидает смерть.

– Смерть! – повторила протяжно графиня с омрачившимся внезапно лицом и вздрагивая. – Да, это конечно… Но зачем, скажите, – пронеслось у нее и громко сказалось тут же, – зачем этого бедного Мезенцова убили, – un si brave homme23! Я