Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

VII

Шесть недель прошло уже со дня поступления Поспелова на должность учителя к маленькому сыну графини Елены Александровны Драхенберг, но в первый еще раз сегодня довелось ей разговориться с ним вволю. До этой минуты ей как-то не удавалось оставаться с ним рядом вдвоем. Прежде всего ее, когда они жили в Венеции, «стерегли, точно две цепные собаки» (мы повторяем то, что говорила она себе внутренно), маркиз Каподимонте и г-жа Сусальцева, – один из ревности, другая из того «бившего в глаза» чувства недоброжелательности к молодому эмигранту, которое, по объяснению пылкого воображения графини, происходило, «как это почти всегда бывает dans les grandes passions1, вследствие страсти, испытанной ими первоначально друг к другу»… Долг беспристрастного повествователя обязывает нас, впрочем, заметить, что г-жа Сусальцева, проводя в ту пору все дни и вечера с «кузиной», менее всего заботилась о чувствах ее к кому бы то ни было. После размолвки с мужем и внезапного его отъезда в Россию «кузина» представлялась ей неким спасительным берегом, к которому удобно было ей до поры до времени подтянуться со своею еще не совсем надежно оснащенною наново ладьей. Расчет тут был самый прямой. Во-первых, нужны были деньги, которые, как мы уже знаем, и ссужены ей были банкиром под поручительство графини. Во-вторых, князь Иоанн, вослед которому стремилась она во Флоренцию, должен был, как оказывалось, провести там не более трех-четырех дней, предполагая затем ехать в Рим и пробыть там до русских святок. Надлежало, следовательно, вместо Флоренции, куда сначала предполагали ехать «этаблироваться» на зиму обе молодые женщины, склонить «Нелли» к переселению в итальянскую столицу, куда звал ее и князь Иоанн, говоря, что «иначе у него во всей тамошней русской колонии не будет ни одной интимной знакомой». На основании сделанного им при этом перечисления лиц, составлявших в ту пору эту колонию в Риме, Сусальцева сообразила, с другой стороны, что это были по большой части все незнакомые ей, к тому же принадлежавшие к самой fine fleur2 петербургского света особы, с которыми войти в близость было бы для нее гораздо затруднительнее там, особенно при той сравнительно весьма скромной обстановке, в какой она находилась теперь, чем на берегах Сены, где она соперничала, благодаря мужней расточительности, со всеми светилами парижской vie mondaine3. Ей нужен был поэтому в Риме, как на будущее время и в Петербурге, женский, твердо поставленный в свете, 4-chaperon, под покровом и при содействии которого она могла бы быть признана тамошним русским людом «своею» и почувствовать себя «tout aussi à l’aise qu’à Paris»-4. Chaperon этот был готов в лице все той же «кузины Драхенбрг», состоявшей по родству, воспитанию и отношениям в ближайших связях с большинством этих лиц из fine fleur. Она перезнакомит ее со всеми. Она же «в случае чего примет на свой страх и те „assiduités“5 князя Иоанна, которых чаяла прекрасная Антонина Дмитриевна видеть себя лично предметом в Риме, где при тех же условиях (то есть за тою же удобною ширмой старой дружбы его к «Нелли») нет никакой причины, весьма правильно рассуждала она, не быть продолжению того, что так хорошо началось в Венеции»… Об этом своем новом plan d’installation6 на зиму г-жа Сусальцева толковала каждый день графине, которую, с другой стороны, старался всячески склонить на то же маркиз, принужденный ехать сам в Рим по каким-то весьма для него важным и не терпевшим отлагательства делам. Но молодая вдова оказывалась неподатливою. Климат в Риме, утверждала она, был, по мнению докторов, с которыми она советовалась еще в Петербурге, вовсе не благоприятен для здоровья ее мальчика. К тому же она должна была бы там представиться ко Двору, так как лично знакома с королем и королевой Италии, при которых состоял покойный муж ее в пору пребывания их величеств в Петербурге. «Это неминуемо повлекло бы за собою то, что я была бы принуждена aller dans le monde7, a этого именно я вовсе не хочу», – заключила она самым решительным тоном.

– Но почему не хочешь, почему? – приставала к ней однажды более обыкновенного Антонина Дмитриевна. – Твой траур кончается, ты недостаточно еще стара, чтоб отказаться вдруг от света без всякой разумной причины, и если бы ты это сделала, все стали бы отыскивать эту причину, – a так как люди злы прежде всего, то и нашли бы ее в том, по всей вероятности, чего у тебя и в голове нет, может быть…

Графиня поняла намек и вся вспыхнула:

– Причину, ты хочешь знать причину! – пылко вскликнула она. – Так я тебе скажу: в Риме проводит эту зиму моя мать, графиня Пршехронщевская, имевшая безумие выйти замуж уже бабушкой за человека, годящегося ей по летам в сыновья, который бесстыдно обирает ее и обманывает и которого она, как я видела это в проезд мой чрез Вену, ревнует как тигрица; a я, ты должна это понимать, отнюдь не желаю ни поощрять смешные стороны моей матери (les ridicules de ma mère), ни краснеть за них…

Елена Александровна не лгала, не прибегала к извороту, чтобы скрыть свою тайную мысль; и мнение петербургских докторов о климате Рима, и то, что графиня Пршехронщевская, наполовину разоренная своим gandin8-супругом и ревновавшая его «как тигрица», проводила там зиму, все это было совершенно справедливо, – но все же того, что составляло главную, хотя, может быть, и для нее самой не совсем ясную сущность ее помыслов, графиня не высказывала… A высказать ее могла бы она в двух словах: «на что мне теперь свет, дома гораздо любопытнее».

Любопытство, страстное желание узнать, «изучить» новый, незнакомый ей и «во всяком случае интересный тип», – «l’attrait de la saveur particulière du nihiliste russe»9, как объяснял это со своей стороны с саркастическою улыбкой маркиз Каподимонте в интимных разговорах своих об этом с m-me Tony, – вот что, несомненно, стояло теперь первым пунктом в мысленном процессе молодой вдовы. Она действительно «знала наизусть» все, что называют светом, и чем-то безвозвратно постылым веяло для нее теперь ото всего, что носило на себе его печать. Как старому gourmet10, ищущему какою-нибудь особою пряностью доставить еще неведомое наслаждение своему давно пресыщенному вкусу, ее дремавшей со времен «венгерского тигра» и воспрянувшей теперь с новою силой жажды жизни и фантазии требовалось именно то нечто, ни с чем ей знакомым не схожее, не укладывающееся ни в какие известные рамки, резко характерное,