Вдали от обезумевшей толпы - Томас Гарди

- Все-таки на вашем месте я бы пошла, - сказала Лидди, которая отправлялась вместе с ней, так как Болдвуд приглашал всех без разбора.

- Да, конечно, я должна показаться, - согласилась Батшеба. - Ведь праздник затеяли ради меня, и мне это ужасно неприятно. Смотри, не болтай, Лидди!

- Не буду, мэм. Так это все ради вас, мэм?

- Да. Я виновница торжества. Если б не я, не было бы и в помине праздника. Больше я не стану объяснять, да и нет ничего такого, что б нужно было бы объяснять. Лучше бы мне никогда не приезжать в Уэзербери!

- Грешно так говорить, разве можно желать себе чего-нибудь дурного?

- Нет, Лидди. С тех пор как я здесь, на меня так и сыплются неприятности, и, возможно, этим вечером стрясется еще какая-нибудь беда. Принеси мне, пожалуйста, мое черное шелковое платье и посмотри, хорошо ли оно на мне сидит.

- А разве вы не снимете траур, мэм? Вы вдовеете уже четырнадцать месяцев, и в такой вечер уж можно бы надеть что-нибудь повеселее.

- А зачем? Нет, я появлюсь, как всегда, в черном, потому что, если я надену светлое платье, обо мне поднимутся разговоры и все вообразят, будто я веселюсь, а у меня на сердце камень. Не лежит у меня душа к этому празднику; но все равно, останься и помоги мне одеться.

III

В тот же час одевался и Болдвуд. Перед ним стоял портной из Кэстербриджа, примеривавший ему новый сюртук, только что доставленный из мастерской.

Болдвуд еще никогда не был так привередлив, так разборчив в отношении покроя и вообще так придирчив. Портной вертелся вокруг него, расправляя складки на талии, обдергивал рукава, приглаживал воротник, и Болдвуд впервые терпеливо сносил все эти процедуры. В былое время фермер возмущался такими тонкостями, называя все это ребячеством, но сейчас у него не вырвалось ни философской тирады, ни резкой реплики по адресу человека, придававшего такое значение морщинке на сюртуке, как если бы речь шла о землетрясении в Южной Америке. Наконец Болдвуд заявил, что он более или менее удовлетворен, уплатил по счету, и портной вышел, разминувшись в дверях с Оуком, явившимся с ежедневным докладом.

- А, это вы, Оук, - сказал Болдвуд. - Вы, конечно, придете на вечер. Надеюсь, вы вволю повеселитесь. Я решил не жалеть ни расходов, ни трудов.

- Постараюсь прийти, сэр, хоть, может, малость запоздаю, - спокойно отвечал Габриэль. - Рад видеть в вас такую перемену.

- Да... признаюсь... нынче я в таком светлом настроении... весел, даже более чем весел... и мне даже как-то грустно при мысли, что все это не так уж прочно. Случалось, когда я был в радостном настроении и горячо надеялся, меня уже подстерегала беда; поэтому частенько я радуюсь, когда на меня находит уныние, и тревожусь, когда на сердце весело. Но все это ерунда. Сущая ерунда. Может, и в самом деле приходит мой день.

- Надеюсь, день будет долгий и ясный.

- Благодарю вас... благодарю. Но кто знает, может, у меня нет особых оснований радоваться... И все-таки я крепко надеюсь. Это уже вера, а не надежда. Думается, на этот раз я не обманусь в своих ожиданиях... Оук, у меня руки, кажется, чуточку дрожат. Не могу как следует завязать шейный платок. Не завяжете ли вы мне его? Дело в том, что последнее время я, видите ли, был не совсем здоров.

- Это очень печально, сэр.

- Пустяки! Пожалуйста, сделайте, как умеете. Может, теперь как-нибудь по-новому завязывают, Оук?

- Не знаю, сэр, - отвечал Оук, и в голосе его прозвучала печаль.

Болдвуд подошел к Габриэлю, и пока Оук завязывал шейный платок, фермер продолжал в лихорадочном возбуждении:

- Как по-вашему, Габриэль, женщины держат свои обещания?

- Да, ежели это им не слишком трудно.

- А условное обещание?

- Не поручился бы я за этакое условное обещание, - с оттенком горечи отвечал Габриэль. - Это дырявое словечко, совсем как решето.

- Не говорите так, Габриэль. За последнее время вы стали насмешником, отчего бы это? Мы с вами как будто поменялись ролями: я стал молодым человеком, полным надежд, а вы - разочарованным в жизни стариком. Но все-таки, как по-вашему, сдержит ли женщина обещание... то есть не обещание выйти замуж, а даст ли она слово выйти замуж через несколько лет? Ведь вы лучше меня знаете женщин, - скажите же!

- Боюсь, вы слишком высоко думаете обо мне. Но, пожалуй, женщина сдержит свое слово, коли захочет загладить какую-нибудь обиду.

- Ну, до этого дело еще не дошло, - но вскоре, может, так оно и будет, да, да, будет именно так, - вырвалось у Болдвуда. - Я делал ей предложение, и она как будто идет мне навстречу и согласна стать моей женой в отдаленном будущем, но с меня и этого достаточно. Разве я могу рассчитывать на большее? Она вообразила, что женщина может выйти замуж не раньше, чем через семь лет после кончины мужа; впрочем, она не совсем уверена в его смерти, ведь его тело так и не найдено. Может быть, она считается с законом или с религией, но она отказывается говорить об этом. И все-таки она мне обещала... дала мне понять, что сегодня состоится помолвка.

- Семь лет... - пробормотал Оук.

- Нет, нет - ничего подобного! - нетерпеливо прервал его фермер. - Пять лет, девять месяцев и несколько дней! Прошло уже около пятнадцати месяцев со дня его смерти. А разве уж так редко дают слово выйти замуж через пять с лишним лет?

- Да ведь срок очень уж долгий, как поглядишь. Не больно-то рассчитывайте на такое обещание, сэр. Вспомните, ведь вы уже один раз обманулись. Может, она говорит и от чистого сердца, но все-таки... она еще так молода!

- Обманулся? Никогда! - горячо воскликнул Болдвуд. - В тот раз она мне ничего не обещала, а потому и не нарушала своего слова! А уж если она даст мне обещание, то непременно выйдет за меня. Батшеба хозяйка своего слова.

IV

Трой сидел в уголку небольшой кэстербриджской таверны, покуривая и прихлебывая из стакана какую-то дымящуюся смесь. В дверь постучали, и вошел Пенниуэйс.

- Ну, что, видели вы его? - спросил Трой, указывая ему на стул.

- Болдвуда?

- Нет, адвоката Лонга.

- Не застал его дома. Я первым делом пошел к нему.

- Какая незадача!

- Пожалуй, что так.

- Но все-таки я не понимаю, почему человек, которого считают утонувшим, хотя он и жив, должен нести какую-то ответственность! Не стану я спрашивать у юриста, - ни за что!

- Не совсем так. Ежели человек меняет свое имя и все такое прочее, обманывает весь свет и свою жену, то, значит, он плут, и закон считает его самозванцем и мошенником, и на этакого самозванца и бродягу есть расправа.

- Ха-ха! Здорово сказано, Пенниуэйс! - Трой расхохотался, но тут же спросил с тревогой в голосе: - Скажите-ка мне, как вы думаете, у нее еще нет ничего такого с Болдвудом? Клянусь жизнью, ни за что этому не поверю! Но как же она должна меня ненавидеть! Удалось ли вам разузнать, не давала ли она ему каких-либо обещаний?