Синдром тьмы - Рокиа

– Думаешь, что можешь вылепить из меня что тебе нравится? Будь вежливее, не дерзи, больше улыбайся, выпрямись, чтобы выглядеть стройнее… Ты постоянно повторяла мне эти слова. А когда я вела себя не так, как ты хотела, ты запирала меня в темной кладовке на долгие часы. Когда я была маленькой, то думала, что это нормально. «Все родители так делают», – повторяла я, как дура. Когда я пыталась сблизиться с тобой, ты меня отталкивала и наказывала часами уроков хорошим манерам. Маленькая девочка не могла понять все эти вещи, но для тебя они были важнее всего. Никаких игр, никаких объятий, никаких сказок перед сном. Только наказания и разочарованные взгляды, горькие слова и неуверенность, которую ты вселила в меня, постоянно это повторяя. Тебе следовало быть ласковой, понимающей и нежной со своей дочерью… но ты такой никогда не была. Ты не умеешь любить, мама. Ты никого не любишь. Только себя саму. Боже мой, я тебя ненавижу и всегда буду ненавидеть. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Кто-то кладет мне руку на плечо, чтобы я остановилась.

– Хватит, Оливия.

Идгар пытается вернуть меня в реальность. Он тянет меня к себе, снимает свою куртку и набрасывает мне на плечи. Я была в таком бешенстве, что даже не заметила, как он пришел.

На лице моей матери появляется ехидная улыбка.

– Опять сбегаешь? Все равно вернешься вся в слезах, как всегда.

Я поворачиваюсь к ней, сжав кулаки, но Идгар останавливает меня. Он крепко берет меня за руку и качает головой.

– Оно того не стоит, Оливия. Пойдем, – шепчет он.

Желание вернуть ей все зло, которое она мне причинила, увидеть, как она падает в ту же пропасть, куда сбросила мою душу, непреодолимо. Это сильнее меня.

Идгар гладит меня по спине.

– Посмотри, ее всю трясет… она просто не знает, что тебе сказать. Забей. – Он спокойно ведет меня к своей машине.

Он держит меня за руку с такой нежностью, что пустота, которую выжег гнев внутри меня, начинает заполняться. Я сажусь в машину, бросаю последний взгляд на женщину, которая привела меня в этот мир, и замечаю что-то еще на ее лице, кроме полного разочарования, которое я привыкла видеть. У нее кривятся губы, по щеке стекает слеза. Она поворачивается и возвращается к своим гостям. Идгар молча заводит мотор, и машина трогается с места. Я опускаю окно, и ветер сдувает мои волосы с лица. Я глубоко вдыхаю, кажется, воздух стал слаще. Щека до сих пор горит, но мне больнее от воспоминаний, от слов, которые изо дня в день вбивали мне в голову с самого детства.

«Я не для этого тебя родила».

Я переплетаю пальцы и крепко сжимаю их.

«Надо похудеть».

Я прижимаю руку к груди, пытаясь избавиться от этой тяжести.

«Улыбайся и будь милой».

«Где твои манеры, Оливия?»

У меня перехватывает дыхание.

«Дочь Винстонов получила грант, посмотрим, закончит ли она этот курс».

Я наклоняюсь к окну и глубоко дышу носом, но никак не могу прийти в себя. Горло сжимается, я начинаю задыхаться.

«Никаких глупостей».

Все прочие звуки исчезают.

«Не позорь меня, не неси чушь».

Я не осознаю, что машина остановилась, пока Идгар не открывает дверь с моей стороны. Он осторожно берет меня за руки и вытаскивает наружу, я поддаюсь, захваченная глубиной его глаз.

– Повторяй за мной, вот так. – Он вдыхает через нос, задерживает дыхание на пять секунд и потом резко выдыхает. Я повторяю его действия, словно разучилась дышать сама. Звучит абсурдно. Как я могла разучиться дышать? Разве можно это забыть?

– Еще раз, – повторяет он.

Я вдыхаю и выдыхаю еще раз и чувствую, как моя грудь наполняется воздухом. Простота этого действия помогает мне вернуться в реальность и почувствовать твердую землю под ногами. На улице очень холодно, но от Идгара исходит такое тепло, какого я никогда раньше не чувствовала. Растрепанные волосы и безразмерная толстовка противостоят строгости, контролю и одержимости. Его небрежность – идеальное противоядие, которое возвращает улыбку на мое лицо.

– Теперь лучше?

– Лучше, – шепчу я. – К-как ты понял? – спрашиваю.

– Что тебе нужно успокоиться? Я король панических атак, как я мог не распознать ее? – с улыбкой отвечает он.

Даже панические атаки ему удается сделать не такими страшными.

– У меня идея… горячие пончики – лучшее лекарство.

– Что?

– Только не говори, что ты их никогда не пробовала!

Он изумленно смотрит на мое растерянное лицо. Я и глазом не успеваю моргнуть, как мы уже идем, держась за руки, по ярко освещенной улице. Прямо как во сне. В прекрасном сне.

Запах еды щекочет мне нос, вокруг палаток толпятся люди, все шутят и смеются. Идгар, отстояв очередь, протягивает продавцу деньги и с радостной детской улыбкой сжимает в руках несколько пончиков. Мы садимся за свободный столик, в его центре мерцает свеча, от которой исходит приятное тепло.

Идгар испачкал рот сахарной пудрой, он с таким наслаждением жует пончик, что просто светится от счастья.

– Попробуй, тебе сразу станет легче, – обещает он.

Я зачарованно смотрю на него. Возможно ли, что Идгар способен подсластить чудовищную реальность, к которой я привыкла?

Я подношу горячий пончик к губам: крошечный кусочек, и я чувствую, как меня наполняет тепло и сладость.

– Вот это жизнь, – невнятно говорит он, откусывая пончик. У него такое серьезное, сосредоточенное лицо, что я не могу сдержать улыбку. Он умеет находить радость даже в самых незначительных вещах. А для девушки с невидимой болью нет лучшего лекарства. Идгар тактично берет еще один пончик и медленно ест, чтобы я могла спокойно доесть свой. Он понимает мои мысли раньше, чем я успеваю их сформулировать. Только тот, кто сам разрушен, способен понять, как это – ходить по осколкам.

– Красиво, да?

– Что?

– Огни фонарей, свечи, пончики, ветер…

Мне приятно оттого, что он радуется этим простым вещам. Огни фонарей, свечи, пончики, воздух.

– Да, – соглашаюсь я. Я замечаю, что люди подносят ладони к свечкам, чтобы согреться, я тоже протягиваю руку, но чуть не обжигаюсь.

– Держи руки ниже, там не так горячо. – Он кладет руки на мои ладони и направляет их. Я замираю, ощутив его нежные пальцы на своей ледяной коже.

Только сейчас я понимаю, что ему, наверное, тоже холодно, но он отдал мне свою куртку, когда я ругалась с мамой. И он не попросил меня рассказать, что случилось.

– Тебе не любопытно?

Он непонимающе на меня смотрит.

– Что случилось между мной и мамой и тогда, когда я лежала на дороге…

– У меня нет вопросов.