По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– Станислав Маркелыч, мы пропадаем, – тихо, но внятно ответила Пелагия.

– То есть как это?

– Нам негде жить!

– Позвольте… помилуйте-с… – забормотал фельдшер, растерянно переводя с одной на другую катарактные глаза.

И Пелагия все ему рассказала. Выслушав ее, Станислав Маркелыч не раздумывал ни секунды:

– В сих обстоятельствах может быть лишь одно верное решение: переезд.

Аня вздрогнула и побледнела.

– Да-с!

– Куда, Станислав Маркелыч?! – спросила-воскликнула в сердцах Пелагия.

– Да как же-с? – отозвался Станислав Маркелыч, прижимая руки к груди. – Ко мне. Милости прошу.

Анна с Пелагией уставились на старика, на его обрюзгшие, плохо выбритые – чего ранее никогда не бывало, серые щеки, вислые седые усы, треугольнички глаз.

– Но… как же это, Станислав Маркелыч, дорогой… – залепетала Пелагия. – Вы же одиночка известный, бобыль, анахорет в своем роде, как говорится… Мы же нарушим и стесним…

– Не нарушите и не стесните! – ответил фельдшер, махнув рукой. – Перестаньте, пожалуйста. Что за китайские церемонии. Разве мы не односельчане? Не медики? Все решено. Истребую через Ланга подводу, людей. Нет, людей мы сами найдем, матушка. Всё перевезем, не волнуйтесь, и книги, конечно же.

Пелагия взглянула на дочь. Та молча смотрела на старика, и в ее глазах стояли слезы.

Но под присмотром полицаев книги уже перенесли в мешках евреи, томившиеся в доме Исачкиных. Они это сделали по распоряжению Гаховича, чтобы освободить больше места. Книги и книжные полки сложили на чердаке. Туда же затащили и одежду из шкафа, а шкаф разбили на дрова. Тумбочки, этажерку и еще кое-какую мебель вынесли в сад и затолкали все кое-как в беседку. По углам сада и огорода евреи под присмотром полицаев вкопали столбы. Пока сооружение ограды на этом закончилось. Ждали, когда подвезут другие столбы.

Корнелиус Ланг обратился в управу с просьбой о подводе, и сначала ему обещали предоставить подводу уже после обеда, но так и не прислали ничего. А Станислав Маркелыч уже собрал выздоравливающих мужчин, двоих русских и одного, как ни странно, немца, юркого кучерявого Йонаса Вайнера. А подводы все не было. В управу пошла Пелагия. Вернулась она с опечаленным лицом. Подводу сегодня так и не дали, обещали завтра.

– …Но все ж таки вы сегодня же приходите ко мне, – сказал он Пелагии и Анне.

И в свой дом они не пошли после работы, так как не успели бы до комендантского часа собрать хоть какие-то вещи и переселиться к фельдшеру, а отправились в сторону озера, где в конце улицы Заречной жил Станислав Маркелыч.

45

Шли уже в сумерках, под ногами чавкала осенняя грязь. Слева за домами тянулись перелески, а впереди смутно лежала серая чаша озера. Оттуда налетал пронизывающий ветер. Казалось, что они идут куда-то на край земли. Навстречу им катили немцы на мотоцикле. Мотоцикл шел юзом по грязи, расплескивал лужи. Увидев Станислава Маркелыча со спутницами, немцы заулыбались.

– Medizinmann! – воскликнул один.

Они проехали мимо, и, провожая их взглядом, Станислав Маркелыч пробурчал:

– Ежели б я был знахарем-колдуном, то превратил бы вас в… в… – Он обернулся к Пелагии и Анне. – В кого же?

– В тараканов, – подсказала Анна.

– Да, в знатных породистых пруссаков! Истинных, как говорится, арийцев.

Мама тревожно оглядывалась.

– Станислав Маркелыч, ради бога… – попросила она.

Где-то далеко за озером прогудел в небе самолет.

На Анну вдруг накатило необыкновенное крылатое чувство легкости, она засмеялась непринужденно, кажется, впервые после того, как заболела.

– Тише, – снова попросила мама.

– А может, это Сенька? – спросила девушка беспечно. – Сенька Дерюжные Крылья!

– Не исключено-с, – отозвался фельдшер.

– Ах, надо было ведь всех предупредить, – спохватилась Анна. – Что они подумают? Будут ждать, тревожиться.

– От этих треволнений все давно уже отупели, – сказала мама.

– Нет, будут ждать девочки…

– Будьте покойны, – хрипло произнес Станислав Маркелыч, – я позаботился об этом. Послал упредить их.

– Кого?

– Мальца Гаврилиных. Он приносил Матрене гостинец.

Ветер с озера дул сильнее, деревья слева грубо шумели голыми ветвями, потрескивали. Все окна, как обычно с наступлением вечера, уже были затемнены по требованию коменданта. И это было странно. Черные окна. На привязях лаяли собаки. Это было тоже одним из требований: держать собак на привязи. И кошек не выпускать. Заметив кошку или собаку на улице, немцы сразу хватались за винтовки и пистолеты. Они больше всего боялись тифа и бешенства русских собак.

Над озером плыли чернильные тучи и светлые облака.

– К снегу, что ли?.. – бормотал фельдшер.

Дом его стоял в самом конце улицы, уже на высоком берегу озера. У Станислава Маркелыча был маленький огород, сад. На огороде он выращивал закуску, как он сам говорил: чеснок, лук, укроп. Фельдшер не любил эту возню на земле. А вот за садом ухаживал, прививал яблони, обрезал старые ветви, окапывал, удобрял. И у него были самые вкусные яблоки на селе, это все знали, особенно мальчишки. Впрочем, и охранять сад от их набегов ему было некогда. Эту добровольную обузу взяла на себя сердобольная соседка. Селяне смеялись над ее луженой глоткой, а дети ее боялись. У нее и прозвище такое было: Медные Трубы. От ее крика в ужасе с деревьев шарахались вороны, галки, скворцы, а собаки сразу поднимали яростный брех от края до края села.

Дом был приземистый, с маленькими окнами. В будке тявкала похожая на лисичку собачка, которую так и звали Лиска. Она так забавно тявкала, будто посмеивалась. Станислав Маркелыч шагнул к ней, потрепал по голове с острыми ушами.

В доме попахивало плесенью и грибами, половицы скрипели. Хозяин зажег толстую свечу и сразу вторую, сказав, что пасечник Трофим Лизочкин за выздоровевшую дочь теперь поставляет ему собственноручно изготовленные свечи. Так что недостатка в них нет.

Свечи освещали кухню с простым столом, табуретами, буфетом из темного дерева, пахнущего вишневыми какими-то настойками и лавровым листом.

Справа высилась печь, почерневшая от дыма.

Кухня была отделена от комнаты. Станислав Маркелыч пригласил их пройти туда. Сам шел впереди, держа толстую свечу, благоухавшую медом.

В комнате, сразу у печной стенки, стояла большая железная кровать, напротив нее – огромный комод. Между двух окон, выходящих на озеро, небольшой диван. А в углу в свете свечи поблескивала отполированная колонна с часами. Да, это был целый храмик часов с застекленной дверцей, крышей, похожей на крышу терема или дворца; за стеклом мерно раскачивался громадный маятник. На крыше, по обе стороны красовались две фигурки стражников с копьями.

«Да вот же эти Часуня с Часыней бабы Марты», – тут же подумала Анна.

Откуда-то спрыгнула мягко кошка и, подойдя сперва к хозяину, потом к Пелагии,