Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

Там он действительно в качестве 16-винтера, играющего «по четверти point, при малых онёрах»-16, тотчас попал в желанный соус aux fines herbes17. Партнеры его, конечно, не все были графы и князья, но зато все тайные советники или генерал-адъютанты, «александровские кавалеры», – шутка! «Да-с, это не то, что каротировать18 по сороковой с madame Буряткиной, моей директоршей департамента», – говорил он себе мысленно, с немою, но блаженною гордостью обегая взглядом троицу сановных лысин, сидевших с ним за одним зеленым столом, и тщательно изучая при этом самоуверенный пошиб их суждений и речей, тот, выражаясь его языком, отличавший их «форс», которого не доставало ему самому, да и на который, смиренно сознавал он внутренно, он и «претендовать» не мог до тех пор, пока носимый им теперь титул «не уравнял положений».

С практической же точки зрения судя, «титул» скорее ухудшил, чем вознес «положение» Петра Капитоновича. Продолжавшая все так же оказывать ему протекцию madame Егушева выхлопотала ему, правда, камергерский ключ; но министр, чрез которого должно было идти об этом представление, человек светский и чрез свет попавший на свой высокий пост, скорчил весьма кислую гримасу, когда товарищ его19 повел ему об этом речь. «Я не хочу отказывать вам, mon cher, – заявил он, – но, пожалуйста, чтоб уж это было последнее. Я видел вашего Лупандина dans le monde: il y fait triste figure20, сказать по правде, и камергерство так же мало, как и графство, которое мы ему выхлопотали, поможет ему с этой стороны… Он к тому же и способностями не боек, кажется, а?..» Вследствие такого приговора граф обойден был денежною наградой к Новому году, на которую он весьма рассчитывал, так как его «перы» в клубе нещадно обыгрывали его в винт «по четверти с малыми онёрами». С другой стороны, министерские сослуживцы его, частью завидуя, частью негодуя на тот самый «форс», который он действительно начинал мало-помалу «напускать на себя», честили его на всех перекрестках «индюком в графском звании», «камергером царя Бобеша»[68] и тому подобными изысканными наименованиями и устраивали ему по службе всякие, как выражались они, «камуфлеты», имевшие целью заставить его «перейти в другое ведомство»… А остатки капитала его в то же время таяли у него в руках с каждым днем все заметнее, и близок уже был, с трепетом сознавал он, тот час, когда последний от них грош вылетит из его изукрашенного короной «о девяти жемчужинах» бумажника.

Внезапная смерть еще не совсем древней скопидомки тетки – он был единственный ее наследник, – оставлявшей ему сот пять десятин хорошего чернозема, не заложенных ни в каком банке, и кое-какие деньги в бумагах, выручила его. Он возликовал душой и немедленно понесся на крыльях пара в обетованный край, к той земле, о которую новый Антей, ему стоило, рассчитывал он, лишь ударить ногой, чтобы воспринять от нее новую, неведомую силу… Да, он теперь землевладелец, ланд-лорд, «представитель крупной собственности», – ему предстоит теперь «настоящая, соответствующая его фамилии карьера»: он «распрощается с министерством» и перейдет на службу по выборам… Его изберут сначала в уездные – даже, может быть, прямо в губернские – предводители, а там… Там уже, само собою, говорил он себе в радужных мечтах, придут и «сиротка», и связи, и «лизание у него подошв петербургским мондом», – вся возобновленная для него справедливою судьбой одиссея дюка, «le duc de Petschenégof», – этого вечного образца, этой лучшей жемчужины петербургской умелости…

В одном с ним вагоне ехал, возвращаясь из-за границы «в родные палестины», говорил он, давно знакомый читателю, если не позабытый им за давностью времени, Свищов[69]. Московский «браво», как называли его, смеясь, знакомые, успел совершенно околдовать за это время нового ланд-лорда.

Все тот же коренастый короткошея, чрезмерно по мере накопления лет раздавшийся вширь Свищов, со своею щетиной полуседых волос на плоской голове, густою барбишкой и «угрожающими небу» усами, действительно подходил теперь характером своего облика под тип средневекового наемного убийцы, но еще вернее напоминал старого французского зуава22, повидавшего и проделавшего всякое в жизни… Этой наружности соответствовало и то духовное содержание, которое заключалось под нею. Его бесцеремонные приемы и безшабашное благёрство давали, по мнению многих, полное основание называть его «средним братом между Хлестаковым и Ноздревым». Но он во всяком случае был умнее Хлестакова и тоньше, даже добродушнее в своей наглости, чем Ноздрев. Он всегда умел кстати сам посмеяться над своим враньем и почти всегда находил какой-нибудь остроумный выход, когда чувствовал себя уже слишком тесно припертым к стене. Принятый в гомеопатической дозе, он был даже иногда забавен, но не было человека, который после приема его не пришел бы в известное раздражение нервов… Кроме благёрства его одолевала вечная страсть «помистифицировать» ближнего, и требовалось с первого же раза «lui donner sur les pattes»23, как говорят французы, чтоб отнять у него охоту к дальнейшим попыткам навязать своему собеседнику смехотворную роль… Он был, впрочем, довольно осторожен и дозволял себе разыгрывать свои «штучки» на полной волюшке только с теми, кто, как наивный в самомнении своем граф Петр Капитонович Снядецкий-Лупандин, доверчиво совал голову в его крокодилову пасть.

Что он делал, чем наполнял жизнь с того времени, как видели мы его в числе исполнителей «Гамлета» в Сицком, мы не беремся сказать. Он несколько лет сряду пропадал из России. Злые языки уверяли, что он был во Франции актером, торреадором в Испании и что, проигравшись однажды в пух в Гомбурге, поступил в должность крупье в то же милое заведение, где «пропустил» он до последнего гроша свои кровные русские деньги. Все это сильно отзывалось фантазией, но отнюдь нельзя было поручиться, чтобы сам он, Свищов, в пылу своего неудержимого привиранья не распустил про себя эти слухи… Несомненно было то, что в парижском театральном и газетном мире, где у него, видимо, были какие-то знакомства, он рассказывал про себя невероятные вещи, чему служила доказательством одна попавшая случайно в руки Борису Васильевичу Троекурову за границей книжонка, посвященная, подобно сотням подобных ей, появляющихся в наши дни в Париже, закулисной жизни «столицы мира», a в книжонке этой, между прочим, повествовалось о некоем «известном кавказском генерале Свищове – le général Suichof, une vieille illustration des guerres de la Russie au Caucase»24, состоявшем будто бы в должности «главного агента Императорских русских театров во Франции», «agent général des téâtres Impériaux russes en France». Генерал этот, читалось далее, «известный в своем отечестве многочисленными сочинениями по истории