Испанская баллада - Лион Фейхтвангер

Она попыталась собрать осколки прежней спокойной уверенности. С Иммануилом она разлучится ненадолго. Альфонсо должен ее понять. Альфонсо и она – их души срослись вместе.

Прошла минута, тягостная минута, показавшаяся обоим вечностью. И Ракель сказала:

– Поступай так, как ты считаешь правильным, отец.

И тут же упала в обморок. Отец, пока хлопотал над нею, вспомнил: «Точно так же она лишилась чувств в тот день, когда я спросил, согласна ли она жить с королем». Душа его преисполнилась жалости к лежавшей без чувств дочери, и в то же время он ей завидовал. Ему, Иегуде, нельзя было падать в обморок, он обязан был в полном сознании и до конца испить чашу своей беды.

Альфонсо отправился из Бургоса в Толедо. В числе сопровождавших был и архиепископ дон Мартин, и рыцарь Бертран де Борн, и оруженосец Алазар.

По дороге они видели, как вся страна снаряжается в поход. Молодые воители спешили в замки своих сеньоров, разрозненные кучки вооруженных людей двигались по направлению к югу. Альфонсо и его спутники присматривались к ним зорким оком. Будущие бравые солдаты охотно откликались на веселые выкрики и шутки короля и его свиты, своих будущих военачальников.

Король был резв и весел, как жеребенок. Он радовался будущей войне, радовался, что скоро увидит своего милого сынка, бастардика Санчо, маленького графа Ольмедского. Альфонсо уже проникся радостной, крепкой отцовской любовью, и его сынок почувствует отцовскую любовь в полной мере. Сам он, Альфонсо, рос без отца – в трехлетнем возрасте он стал королем, и никто не осмеливался учить уму-разуму мальчугана, на голове которого была корона. Нет, его мальчик не будет маменькиным сынком, он должен чувствовать сильную руку отца. Сейчас, совсем скоро они прибудут в Толедо. И уж теперь-то он возьмет сына в свои руки. В первый же день велит окрестить маленького Санчо. Ракель его поймет, она не станет сопротивляться. Он и ее приобщит благодати, хотя бы и силой, но приобщит, и в конце концов она будет ему благодарна.

Прискакав в Толедо, он умылся, переоделся и помчался к Ракели. «Алафиа – благословение и мир» – приветствовала его надпись на воротах. В дверях дома стояла Ракель. Он стиснул ее в объятиях – порывисто, горделиво, нежно. И ее захлестнула волна счастья оттого, что он снова здесь, ни о чем другом она в эту минуту не думала. Они вошли в дом, рука Альфонсо лежала у нее на плечах. Немного отстранившись, он поставил Ракель прямо перед собой, оглядел с головы до ног, смеясь от радости.

Затем он сказал:

– А теперь идем к нашему маленькому Санчо.

Ракель ответила:

– Его здесь нет.

Альфонсо отступил на шаг. Он ничего не понимал, он смотрел на нее, обалдевший от неожиданности. Спросил:

– Где же он?

Недоброе подозрение закралось в душу. Неужели его дитя в кастильо Иегуды?

Собрав все свое мужество, Ракель дала честный ответ:

– Этого я не знаю.

Его глаза посветлели – уже знакомый ей признак гнева.

– Так ты не знаешь, где мое дитя? – спросил он тихо и грозно.

– В безопасности, – ответила Ракель. – Наш сын в безопасности, и это все, что я знаю. Отец укрыл его в надежном месте.

Альфонсо вцепился ей в руку с такой силой, что Ракель вскрикнула от боли. Потом схватил ее за плечи и стал трясти. Выкрикивал ей прямо в лицо, в упор, гневные слова:

– Так ты отдала моего сына, да, моего сына Санчо, ты отдала его своему отцу? Твой отец, шелудивый пес, нарушил священную клятву, а ты это стерпела? Небось и сама ему помогла? Не так, что ли?

Ракель с трудом вымолвила:

– Нет, я не помогала. Не я отдала нашего Санчо в руки отца. Но я уверена, говорю тебе, уверена: отец прав.

В мозгу у Альфонсо так и кишели бранные слова из папских энциклик против евреев, из подстрекательных воззваний церковников: исчадия ада, посланники Сатаны. Рука сама собой сжалась в кулак, еще секунда, и он бы ударил Ракель.

Но тут он увидел, как она стоит перед ним.

Откинувшись назад тонким станом, она приподняла руку, непроизвольно пытаясь защититься, но страха в ней не было. Серо-голубые глаза на побледневшем смуглом лице казались огромными. В них было изумление, испуг, разочарование, потрясение, негодование, скорбь, любовь – глаза и вся поза Ракели с такой силой выражали все то, чего не произнесли, а быть может, и не могли произнести уста, что Альфонсо, с его умением все схватывать взором, мгновенно понял ее состояние и мысли.

Он опустил руку. Фыркнул презрительно и желчно:

– Итак, вы, жиды, похитили мое дитя. Этого и надо было ожидать. – Он рассмеялся. То был резкий, отрывистый, скверный смех. Точно нож, вонзился он в мозг Ракели.

Альфонсо круто развернулся и вышел. Вскочил на коня и помчался в Толедо.

Он приказал Иегуде явиться в замок.

– Итак, ты нарушил клятву, – объявил он значительным тоном.

– Никак нет, государь, – ответил Иегуда. – Нелегко мне было сдержать эту постыдную клятву, однако я ее сдержал. Я не сделал своего внука иудеем, да простит мне Господь сие прегрешение.

И тут Альфонсо прорвало.

– Ты украл моего сына, старый пес! Надеешься использовать его как заложника? Станешь требовать, чтобы я не шел в поход, не бил твоих мусульман? Паршивый пес! Изменник! Немедленно велю тебя повесить!

Иегуда спокойно ответил ему:

– Никто и не помышляет удерживать твоего сына в заложниках, государь. Я надежно укрыл младенца, только и всего. Сейчас ему не страшна война, не страшны ни христиане, ни мусульмане. Останься он без тебя здесь, в Толедо, над ним нависла бы смертельная опасность. Обдумай все спокойно, государь, и придешь к тому же выводу. Сейчас мальчик в надежных руках. Ракель не знает, где он. И для нее это очень тяжело. Я и сам не знаю в точности, где сейчас младенец, и мне это тоже нелегко. – С прежним своим высокомерием и почтительной наглостью он добавил: – Понимаю, что тебе не терпится меня повесить. Но ведь тогда навек замкнутся уста, которые однажды могут рассказать тебе, где твой сын и что с ним. – Доверительным тоном Иегуда заключил: – Когда война закончится и все опасности минуют, я привезу младенца обратно. Уж будь уверен, государь. Я никогда не видел своего внука и хотел бы на него взглянуть прежде, чем сойду в могилу. Да и Ракель вряд ли перенесет