Испанская баллада - Лион Фейхтвангер

– был немало встревожен, услышав об ускоренных военных приготовлениях его величества короля Кастилии. Халиф предполагает и надеется, что меры сии принимаются не с целью нанести урон севильскому эмиру, его вассалу, ибо тот огражден договором о перемирии. К несчастью, в христианских странах ныне широко распространилось преступное и нелепое учение, будто христиане не обязаны соблюдать договоры, противоречащие интересам христианской церкви. На христианском Востоке нашлись государи, действовавшие согласно сему убеждению, чем и вынудили султана Саладина провозгласить священную войну; сам Аллах подтвердил правоту повелителя восточных мусульман и снова вернул ему власть над городом Иерусалимом, а христианские государи-клятвопреступники поплатились за свое нечестие утратой обширных земель, а то и жизнью.

Дон Альфонсо слушал эту серьезную, строгую речь с небрежностью и величием истинного короля. Его худощавое лицо, словно бы выточенное из дерева энергичным резцом, оставалось настолько спокойным, что можно было усомниться, внятен ли ему смысл арабских слов. Только его рот с длинными, узкими губами, вокруг которых борода была выбрита кружком, пожалуй, немного кривился и, пожалуй, глубже проступили морщины на лбу. Светлый взор короля то и дело рыскал по зале, и все искал дона Родрига, и все искал дона Иегуду.

«Болтай в свое удовольствие, ты, обрезанный, – думал Альфонсо, – выкладывай все до конца. Бреши себе, пес, бреши, пока не охрипнешь. Я же знаю, ты и твой повелитель, вы все равно меня не укусите, вы предпочтете отсидеться у себя в Африке, за морем. Я набрался терпения, я сам себе дал такой обет, и я не выйду из себя, не отвечу на твое чванство хорошей оплеухой, пусть у меня рука чешется. Но чуть позже, когда ты уберешься восвояси, я нападу на Кордову и Севилью. Вот и выйдет, что вы попусту лаяли, а кость все равно у меня».

Посол продолжал свою речь. Повелитель всех правоверных Запада – подчеркнул он – вежливо напоминает его величеству королю Кастилии, человеку в высшей степени благоразумному, что он, халиф, многое может простить, но ни при каких обстоятельствах не простит нарушения договора. Его величество король Кастилии уже имеет горький опыт, вынесенный из столкновения с войсками севильского эмира, однако же, если он вновь нападет на Севилью, пусть помнит о том, что ему придется иметь дело с войсками самого халифа. Если кастильцы разожгут пламя войны, они прольют много слез, прежде чем загасят его.

Дон Альфонсо, по-прежнему внимательно слушая посла, внимательно следил за тем, что происходит в зале. Он видел, что Родриг и Иегуда смотрят на него с возрастающей тревогой, почти заклинают его взглядами. Со своего трона он в точности различал даже нагрудный знак Иегуды, пластину с тремя башнями. Вслушиваясь в каждое слово неверного и сам себе удивляясь – надо же, теперь он без труда понимал изысканные арабские обороты! – он думал о золотых монетах, которые стал чеканить еврей на радость ему, королю Альфонсо, ведь эти монеты донесли его мужественный облик до самых отдаленных восточных стран. С первой же встречи он был повязан с этим евреем – порой на радость, порой на горе. Но теперь с него довольно, эти путы ему противны, этой связи пора положить конец. Он видел глаза Иегуды, пронзительные, предостерегающие глаза, сразу вызвавшие в памяти лицо Ракели. «Нет, это тебе не поможет, – думал Альфонсо. – Хочешь и дальше держать меня на привязи, ан нет, не выйдет. Я не потерплю, чтобы твой принц Абу аль-Асбаг дергал меня за усы. Я порву путы».

Глубокая тишина стояла в зале, когда принц окончил свою речь. Молчание нарушил звучный голос Бертрана де Борна.

– Подозреваю, сейчас прозвучало много дерзостей и колкостей? – спросил он по-латыни.

Королевский секретарь почтительно приблизился к трону, намереваясь огласить перевод речи. Но Альфонсо сделал ему знак отойти.

– В твоем переводе нет надобности, – молвил он. – Мне было понятно каждое слово, и я постараюсь ответить так, чтобы господину послу тоже было ясно каждое слово.

Медленно, старательно выговаривая арабские слова (и не без ехидства воображая, что достигнутые им в Галиане языковые успехи очень порадуют дона Родрига), он обратился к послу:

– Передай своему повелителю халифу следующее: согласно заключению моих законников, договор с Севильей утратил свою силу с тех пор, как султан осквернил гроб Спасителя нашего и вынудил Святейшего отца объявить крестовый поход. Несмотря на то, я соблюдал перемирие. Но от дерзких слов твоего повелителя растаял воск тех печатей, кои скрепляли договор.

Он встал с трона. Юношески красивый, отважный, гордо расправив плечи, как истинный государь, он продолжал говорить, и в голосе его звучала бесшабашная удаль:

– Скажи своему халифу: пускай переправляется на своих кораблях, со своими солдатами в аль-Андалус! На нашем полуострове ему предстоит сражаться не с ордами восставших дикарей, что населяют ваши восточные окраины. Здесь ему будут противостоять закаленные в трудах и опасностях воины Божьей рати. Deus vult! – воскликнул он.

Архиепископ и многие из числа собравшихся подхватили его возглас.

В серых глазах Альфонсо вспыхнули грозовые сполохи, внушавшие страх столь многим и столь восхищавшие донью Леонор.

– А теперь убирайся! – громко прикрикнул он на принца Абу аль-Асбага. – Право посланника будет тебе защитой еще два дня. Но если до тех пор не успеешь покинуть пределы королевства, пеняй на себя. Радуйся, что я не приказал вырвать твой язык, произнесший столь дерзкие слова!

Посол побледнел, однако сохранил самообладание. В исполненных достоинства выражениях он попросил, чтобы кастильский государь соблаговолил передать свой ответ письменно. Иначе повелитель правоверных может вообразить, что по воле Аллаха у него, то есть у посла, помутился рассудок. Задорно, по-мальчишески рассмеявшись, Альфонсо ответил:

– Такое одолжение я готов тебе сделать.

Когда собравшиеся стали расходиться, король попросил дона Иегуду задержаться.

– Напиши письмо на чистейшем арабском языке, – приказал он. – Только не смей ничего смягчать – тебе не удастся меня провести. Ты, возможно, обратил внимание, что я недурно преуспел в арабском. Письмо будет скреплено двумя печатями, моей и твоей.

Дон Родриг ворочался на своем жестком ложе, вконец изможденный, разбитый. Казалось, скорбь высосала из костей последние силы. Это его вина в том, что Альфонсо, словно взбалмошный ребенок, в одно мгновение разбил все, что с таким трудом сколачивалось в Бургосе. И если халиф со всеми своими неисчислимыми полчищами нагрянет теперь в Испанию, виноват будет он, Родриг. Он все взвалил на плечи Манрике, думал, что тот сумеет вразумить короля, – и вот что вышло в итоге. Ему, Родригу, давно бы следовало поговорить с королем честно и открыто.

Вся причина – в его слабоволии и нерешительности. Еще в самом начале