Сретенские ворота - Юрий Яковлевич Яковлев

Когда я очутился в коридоре, то первым долгом кинулся искать Фелю! Он был жив! Стоял в коридоре и механически жевал бутерброд с колбасой. Беда миновала меня.

У него было худое, вытянутое лицо и красные уши. Такие уши существовали специально для того, чтобы зацеплять за них дужки очков. Очки у Фели с толстыми стеклами, сквозь них невозможно было различить глаза. Глаза расплывались. Они превращались в двух серых рыбок, которые плавали в круглых аквариумах. Стоило посмотреть в них в упор, как глаза-рыбки куда-то уплывали… Вообще эти очки не увеличивали, а уменьшали: все большое выглядело в них маленьким.

После разговора в учительской я стал бояться Фели. И боялся его, как боялся фарфоровой вазы, которая может упасть и разлететься на мелкие черепки. Я обходил Фелю стороной, чтобы случайно не задеть его плечом. Когда в раздевалке возникала давка, я старался оградить Фелю от навалившихся ребят — отводил от него угрозу смерти.

Постепенно он занял в нашем классе особое положение. У него было вечное освобождение от физкультуры, и, когда мы дрыгали, приседали, лезли на шведскую стенку, Феля сидел в раздевалке и читал толстую книгу.

Ему все разрешалось. Он мог пропустить школу — и никто не спрашивал почему. Все знали, что из-за опасной болезни. Бывало, Фелю вызывали к доске, и он не мог ответить на вопрос.

— Ты не знаешь? — вкрадчиво спрашивала учительница.

Он молчал.

— Ты не выучил урок?

Феля тяжело вздыхал и прижимал к брюкам тонкие длинные пальцы. Всем своим видом он как бы говорил: да, я не выучил урок, потому что страдал от своего таинственного недуга. Учительница виновато опускала глаза:

— Ничего страшного, ответишь в другой раз. Садись… Не волнуйся.

Лицо Фели не озарялось радостью. Оно изображало страдание. В классе становилось тихо. Иногда Феле надоедало сидеть на уроке. Он поднимался и говорил:

— Римма Ильинична, разрешите мне уйти. Я записан к профессору-гельминтологу.

Римма Ильинична со скорбной значительностью смотрела на Фелю и говорила:

— Да. Да. Конечно. Ты можешь идти.

Он брал портфель и вяло плелся к двери, а я взволнованно смотрел ему вслед, словно провожал на подвиг.

Когда у меня в сарае поселился шмель, я никак не мог сообразить, в каком месте он живет. Я входил в сарай на цыпочках, чтобы шмель и его семейство не знали о моем приходе, и замирал. Я хотел определить, откуда тянется густая жужжащая нота. Обследовал стены. Потолок. Ползал по земляному полу. А бесконечное «ж» звучало то громче, то тише, словно шмель играл со мной в «жарко — холодно».

Однажды я пошел к сараю и уже вынул из кармана ключ, как вдруг из замочной скважины протиснулся шмель. Он был темно-янтарного цвета, с черными обручами вокруг тела. Шмель не испугался меня. Он вел себя очень спокойно. Я разглядывал его, а он в свою очередь разглядывал меня.

Он действительно был похож на шмеля из Фелиной коллекции! Я перенесся в далекие годы и вспомнил, как ходил по школьным коридорам и без конца повторял:

Шмелем князь оборотился,

Полетел и закружился.

Эти строчки из пушкинской сказки все время вертелись у меня на языке, и перед глазами возникал большой рассерженный шмель, который на самом деле был царевичем Гвидоном. Шмель Гвидон гнался за бабой Бабарихой, а близорукий Феля не разглядел, принял его за обычного шмеля и наколол на пробку.

— Зачем ты убил его? — с досадой спросил я тогда Фелю.

— Я усыпил его, чтобы без боли… — сказал в оправдание Феля и дал мне понюхать отвратительную, бьющую в нос жидкость, которой он усыплял насекомых.

Я до сих пор помню этот запах.

Итак, мой сегодняшний шмель вылез из замочной скважины и забрался туда обратно. Мы познакомились. Теперь мне было ясно: он поселился в двойной двери, утепленной войлоком. Я приложил ухо к шершавым доскам — дверь гудела. Вот бы перенести эту грубую неструганую дверь к себе в дом! Очень приятно жить по соседству с хорошим шмелем и его шмелятами. Может быть, все шмели обладают чудесным даром определять в человеке фальшь и ставить под его глазом клеймо — радужную дулю?

Мне в свое время очень не хватало такого верного шмеля. Он был мне необходим в тот день, когда я поцеловал Лизу. Это было первый раз в моей жизни. Я даже не знаю, можно ли это назвать поцелуем. Я просто прижался к ее теплой, удивительно родной щеке губами…

Я думал, что она оттолкнет меня или скажет что-нибудь резкое. Но она даже не отстранила меня. Только опустила голову и одними губами спросила:

— Зачем это?

От нахлынувшей радости у меня отнялся язык. Радость нарастала, поднималась, выходила из берегов. Наверное, ее хватило бы на целый мир, но я был единственным ее обладателем, и меня распирало. Я только боялся, чтобы не произошли какие-нибудь перемены: например, время повернет вспять и получится так, что я не поцеловал Лизу.

И я поторопился уйти, чтобы все осталось по-прежнему. Я шел по улице сам не свой. Я скакал на одной ноге. А один раз даже прошел колесом. И тут мне встретился Феля. К тому времени он уже вытянулся, успел прослыть начитанным, эрудированным малым и все время давал почувствовать свое превосходство. Но в тот момент, когда я его встретил на улице, это не имело значения. Я так бурно обрадовался ему, что он спросил:

— Что с тобой? Может быть, ты выпил?

Это был настоящий мужской разговор, и, хотя я еще никогда не пробовал вина, у меня сорвалось как-то само собой:

— Да, понимаешь, пришлось… подвернулся случай. Мы с друзьями выпили по рюмке.

Лицо у Фели вытянулось от удивления, а я положил ему на плечо руку и начал трясти его, забыв, что он может «умереть в любую минуту».

— Перестань меня трясти, — сердито сказал Феля, поправляя сползшие на кончик носа очки. — Что такое?

Веселые молоточки застучали у меня в висках. Я приблизился к Феле и посмотрел в его очки.

— Поклянись мне, что ты никому не скажешь, — произнес я таинственным голосом.

Феля тут же согласился принести клятву.

— Пожалуйста, — сказал он, — что у тебя за тайна?

Он оживился и скрестил на животе длинные пальцы.

— Клянись! — потребовал я.

— Пожалуйста. Клянусь!

Я сжал его локоть и тихо сказал:

— Понимаешь, Феля, я поцеловал ее.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Я