Пишущая машинка. Рассказы - Михаил Сергеевич Максимов

Слова… глыба, мандарин, взрывы, солнце, поезда, суббота. Их семь! Но эти слова я напечатал, слепил из букв и добавил другие. Иони плывут. Плывут…

как листок в весеннем ручье…

как секундная стрелка на часах…

как облака на зимнем небе…

плывут, плывут, плывут…

Стук

Третий час ночи, слышен звук —

тут-тук-тук, тук-тук-тук.

Потолок? Нет. Стена слева от кровати? Нет.

Тук-тук-тук.

Птица в окно? Но нет, где-то совсем рядом.

Тук-тук-тук.

Боже мой…

Боже мой!

Это под кроватью.

Туктуктуктуктуктук!!!

Трясет внутри, холод мерзкий, скользкий, пижама промокла, может, я сплю?

ТУК-ТУК-ТУК, ТУК-ТУК-ТУК

Щипаю себя больно, сон не уходит, поворачиваюсь набок, свисаю с кровати.

Страшно, но хочу знать, что это…

ТУК-ТУК-ТУК

ТУК-ТУК-ТУК

тук

тук

Под кроватью она

Сидит.

И стучит принесенной игрушечной мышью о ножкукровати.

Кошка.

Забираю этот теплый комок шерсти себе под одеяло. Успокаиваюсь. Она урчит.

Становится так спокойно. Вот дурак, думаю про себя, напугался своей же кошки.

Почти засыпаю…

тут-тук-тук, тук-тук-тук (опять под кроватью)

тут-тук-тук, тук-тук-тук (а это моё сердце)

У меня

Никогда не было кошки.

А то, что так сладко урчало в руках, начинает шипеть.

Шипеть, как не умеет ни одна кошка.

Хватит!

Хватит стучать!

Хватит шипеть!

Дай мне уснуть или проснуться!

Тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук,

Тук-тук-тук, тук-тук-тук,

Тук-тук, тук-тук

Тук-тук-тук,

Тук-тук

Тук.

Работал

Работал он на железной дороге. Обходчиком.

Молоточком стучал по рельсами шпалам. И летом, и зимой. А где на стук нехорошо так отзывалось, противно или противоестественно – ставил метку. Желтую, если жизнь ещё теплилась в дороге, но угасала с каждым новым поездом. Красную, если стоило поменять рельсу или шпалу, и сделать это быстро.

Желтая.

Красная.

Красная.

Желтая, желтая, красная, желтая…

А когда жена заболела, ему сразу стало понятно, что красная. Предчувствие что ли.

А когда умерла, цветов нужных для оценки не оказалось и добавил он черного.

После него ремонтная бригада, проходя по путям, только черные метки и видела. И не понятно было им, что с дорогой делать, не знали такого цвета. Поэтому меняли рельсы и шпалы на новые, без разбора.

А он поменять уже ничего не мог.

Но продолжал, каждый день, стучать по рельсам и шпалам, и летом, и зимой. В надежде, что к нему снова вернутся цвета.

В тени

В тени высокого и…

Нет, не так.

В тени высокого дуба, листвой которого можно было укрыться от палящего зноя и от дождя.

В тени высокого и старого дуба, настолько старого, что он помнил сны первых людей и китов.

Настолько старого, что в веренице снов, в их бесконечности – он видел саму историю.

Так вот.

В этой тени дуба жил – никто.

Нет, опять не так.

Не в смысле жил, тут всё верно. Жил – некто.

Черная шляпа, пальто, трубка и дым из неё.

Некто любил разговоры ни о чём. Ещё любил дешевый виски, диски с Дитером Боленом и семью на старом черно-белом фото. Некто и сам был слегка черно-белым.

А в тени дуба ему нравилось жить только потому…

Да не почему, хотелось и жил.

В нашей истории логики ноль.

Нет, не так. Логики ноль целых ноль пятьдесятсоттысячных.

В истории только дуб не эфемерный, а самый настоящий, высокий, с листьями, морщинистым стволом-лицом. С осмысленным и мудрым взглядом. Всё как по-настоящему, как живой, одним словом, хотя слова два.

А этот Некто, теперь уже с большой буквы, его собственно и нет.

Так, пшик и всё.

Дымит под дубом, лишний раз рассеивая своё сознательное «я» над миром.

Есть только дуб.

Есть только высота.

Есть небо, лучистое и голубое, немного банальное.

Есть жизнь, переливается рекой рядом.

Есть ты, есть я.

Есть кто-то выше всего.

Есть место возле подъезда, вонючего и страшного, прямо тут во дворе, где растёт этот дуб. И будет расти не одну тысячу лет.

Даже когда двора не будет, дома, самого дуба, и Некто, и меня, и тебя.

А дуб всё равно будет стоять, немного черно-белым, стоять и смотреть сквозь.

Пиши

Звонок в дверь, смотришь в глазок – никого нет.

Отходишь от двери и слышишь, как скребутся в дверь.

Невидимые и такие непонятные все эти Мандельшамы, Бродские или там прозаики Бунины и еже с ними. Мёртвые в общем.

И вот они мёртвые. И даже не с косами. Лезут со своими вопросами:

О чём ты пишешь?

Как ты рифмуешь?

Не видишь, что ли? Не слышишь, что ли? Делаешь вид что спокоен?

Звонок в дверь и опять никого, но я знаю – они все там.

Так бывает, когда много читаешь и эти…

ЭТИ

Начинают лезть из книг наружу, выползать и скрестись в дверь.

Царапины на глазке, оборванная обивка. Ещё чего дурного в замочную скважину засунут жвачку или пластилин. Эти рыцари пера.

А может даже лучше, если выйти не смогу из квартиры.

Во-первых – и так страшно, они же ЧТО-ТО ХОТЯТ ОТ ТЕБЯ, то ли убить за твою писанину, то ли ещё хуже. Вы же знаете есть что-то хуже смерти.

Во-вторых – не можешь выйти, так сиди дома и пиши. Может поэтому так пугают.

Опять звонок в дверь.

Не двигаюсь с места. Уходите.

А если хотите меня достать, так лучше через открытое окно влезать, я его всегда открытым держу, душно.

Сдуваю пыль с машинки и стучу дальше.

Тук-тук.

И перестают звонить ЭТИ.

Хотя бы на минуту, но замолкают.

Стирка

На стул повесть бельё.

На шкаф.

На дверь.

На полки.

На старого дедушку в кресле.

На мать, на отца.

На дом пятиэтажный.

На город маленький и провинциальный с одним ДК.

Повесить бельё на край, на область.

От Урала до Владивостока сначала. А потом в обратную сторону.

Повесить простыни и штаны.

Бюстгалтер и трусы.

И пальто замшевое.

И пододеяльник, в котором обязательно носки попрятались.

Всё вот это повесить на целую планету.

Она же крутится сама и ещё вокруг солнца.

Значит высохнет всё быстро. Дольше снимать придется, чем сушиться.

А когда снимем бельё, то ли и планета чище станет.

И край, и область.

И город провинциальный с одним ДК.

И дом пятиэтажный.

И мать, и отец, и старый дедушка в кресле.

И вокруг всё, куда взгляд не кинь.

Чаще стираться надо.

Чистота – залог Вселенского благоденствия.

Перед дверью

Встанешь перед дверью, опустишь ручку вниз, и механизмы внутри заскрипят. Противиться будут. Стонать, будто от боли. Как это? Открыть и впустить тебя…

А вот так. Там же интересно, нечего ворчать тут. Открывайся давай.

А она ещё больше сопротивляется.

Тянут-потянут, вытянуть не могут.

А я тяну.

Тяну.

А с другой стороны, будто кто-то держит. Даже лицо того, кто держит, вижу.

Такое же, как и у меня, между прочим.

И одет также.

И даже выражение лица, мимика —все такое же.

– Вот, сука!

Это я ему говорю через дверь.

– Хорош там держать, падла! Мы же один в один, и родинки на тех же местах.

А он мне:

– Пошёл в жопу, занято тут!