Пишущая машинка. Рассказы - Михаил Сергеевич Максимов

И в этом вагоне день

Окончен со стуком колес,

Я тот, кто я есть теперь,

Красный круг из снов,

слов и твоих волос.

– Вот сейчас прочитал ещё раз, всё-таки так себе стих.

– Согласен. Да и мы так-то тоже не очень. Все мы – люди. Маленькие красные точки на радаре.

Доброе утро

Полоска на коже такая тонкая, будто ниточка красного цвета. Вера ещё раз на неё посмотрела, задумавшись на секунду другую и снова натянула рукав кофты. Мамы не было дома вторые сутки. У неё и до этого бывали такие ситуации, но в этот раз Веру не покидало ощущение – что-то не так. Внутри словно маленький и назойливый зверёк грыз и грыз, так, что жарко в груди становилось.

До ухода мамы поругались они сильно. А всё потому, что Верина мама порывалась уйти пьянствовать с новым ухажёром, а Вера, спрятав ключи от квартиры, пыталась её удержать. Но мать, надавив на жалость, на последнюю любовь в этом мире, хотя до этого таких«любовей» было много, всё-таки выпросила ключи и ушла в морозную ночь. Так торопилась, даже шапку оставила.

Метель за окном выла, как брошенная собака. Вторая ночь без мамы. Вера иногда плакала, но не от горя какого-то, а больше от бессилия. От пожирающей тоски. Ей почему-то казалось, что если бы папа был рядом, то всё было бы по-другому. Но от папы остались армейский сапоги и сменный бушлат. Человека из такого набора сложно собрать, как Вера ни старалась, когда была младше.

Вера снова подняла рукав, тонкая линия на левом запястье будто стала шире, а на правом так вообще разошлась, оголив что-то мясное в руке. В дверь постучали. Громко и навязчиво.

Мама?

В глазке мелькала мужская фигура. Именно мелькала, то ли свет моргал, то ли сама фигура, но Вера даже не спрашивая кто, открыла.

На пороге – высокий мужчина в зеленом военном бушлате. В шапке, натянутой по самые брови.

– Привет доча. Впусти папу.

– Папа!

Вера бросилась отцу на шею, не веря своему счастью. От папы пахло морозом и чем-то мятным. Вдоволь наобнимавшись, Вера взяла папу за руку и потянула в квартиру. Тот, не разувшись, прошёл в зал и сел на диван. Вера положила голову ему на колени и заплакала… нет, даже разревелась.

– Ну что ты милая, перестань. Ты же знала, что я вернусь. Когда-нибудь.

– Знала, знала, папочка… Я маме… так и говорила, всегда. А она…

– А она что?

– Она говорила, что не вернешься… что тебя НЕТ. И не может быть. Я очень злилась на неё.

Папа погладил Веру по голове, наклонился и чуть слышно сказал:

– Не надо злиться, мама не могла знать, что мы все возвращаемся. Главное позвать.

– А ты пришёл меня забрать?

– Если получится, то ты пойдешь со мной. Только я должен спросить. Верочка, ты видишь моё лицо?

Вере сначала показалось, что папа глупый вопрос задал. Конечно, она его видела. Вот он сидит на диване, в зеленом бушлате, сапогах. Шершавыми ладонями гладит Веру по лицу. А потом она попыталась посмотреть ему в лицо и поняла, что не может. Оно как бы было и как бы нет. Оно мигало как лампочка в подъезде. Невозможно уловить черты лица, убегали от взгляда.

– Не вижу…

– Значит, пора мне. Мама скоро придёт, а ей меня видеть рано.

Папа резко встал, сбросив с себя Веру и направился к двери. Она схватила его за ногу и поползла вслед. Но в коридоре папа освободился от Веры и вышел.

Она ещё некоторое время смотрела на открытую дверь, потом на свои руки, где задрались рукава. На запястья, с линиями, кроваво-красными. И глаза её закрылись.

– Верочка! Веруня… Ты что сделала? Верочка, Веруня! Любимая… Потерпи, потерпи… Не двигайся. Сейчас… сейчас. Я тебя перевяжу. Верочка… Верочка, прости, прости, прости, прости меня. Веруня… прости. Я с тобой, с тобой. Всегда с тобой буду. Верочка…

– Па… па. Приходил.

– Веруня, папа не мог придти.

– Па… па, сказал… не может. Забрать меня…

– Верочка, никому тебя не отдам, никому. Никогда. Прости. Простипростипростипрости…

Метель на улице утихала, утро приходило хоть и морозное, но солнечное. По палате бегали зайчики. Вере показалось, сквозь закрытые глаза, что в этих переливах света танцует она.

Доброе утро.

Бегемот

Пашка смачно сплюнул на бетонный пол:

– Да кого ты? Бегемот был самым здоровым! На него форму найти не могли, три части перерыли и один хрен перешили самую большую под него… Он на физухе такое выдавал, турник в два пальца гнул.

– Заливаешь! – выкрикнул Лешка, с прозвищем Серый.

– Ничего я не заливаю! Ты бы его видел, его специально на показательные отправляли, чтобы остальные комдивы охреневали и завидовали. Под два метра, 120 килограмм мышечной массы. Широкий как эта стена. – ответил Пашка и показал не полуразрушенную стену.

Бойцы уже третий час засели в засаде на стратегической точке. Боевики должны были по дороге возле заброшенной больницы вывозить припасы из города. Их было четверо, если бы не попали под обстрел – было бы в два раза больше. Все заметно нервничали, возвращаться без выполненного задания было сейчас опасней, чем попробовать надрать задницы боевикам напоследок – отступление им перекрыли.

Серый недоверчиво посмотрел на стену. Близнецы-буряты Аян и Батар начали подхихикивать. Сами они ребята тоже были не мелкие, но больше в ширь пошли. А ещё они помнили, как мама рассказывала про народного богатыря Хоридоя и больше сейчас верили Пашке, а Серый их забавлял.

– Серый, вот ты такой чего недоверчивый? – спросил Аян перезаряжая автомат. – Ты может быть и в луну на небе не веришь? А она же висит там.

– Висит и светит. – подтвердил Батар. – Ты хоть во что-нибудь веришь?

– Верю в то, что вы все идиоты и то что не выберемся мы отсюда! – почти шепотом ответил Серый.

– Так! Слушать мою команду! Встать на позиции – Аян и Батар к окнам. Серый со мной по бокам проема в стене. И ещё раз говорю – Бегемот был самым здоровым, голыми руками столько боевиком завернул. Он у себя в деревне, когда жил рассказывал, что он ещё пацаном брал бревно на плечи и пять-шесть человек за края хватались. И крутил как на карусели их… Машину слышите? Готовность 5—7 минут…

– Пашка, а сейчас где Бегемот? Уже дома? – спросил Серый.

– Дома, конечно же. Наших дома принято хоронить. На третьем задании гранату словил. Он хоть и был самым здоровым, да против неё не попрешь. Но мы домой должны на своих двух приехать. Так что не расслабляемся. Живым – живое. Вон они едут, по команде…

И в этот момент Серый подумал, хорошо, наверное, быть бегемотом. Не убивать по приказу, не умирать по приказу. Быть дома. И ещё о маме подумал, о сестре, как они вместе собирали дикую землянику. И тепло стало, воспоминание словно ожило, стол очень близким, в настоящем. И о чем-то таком светлом ещё хотел подумать, но раздались выстрелы и ход мыслей пришлось прервать на какой-то определённый или не очень срок.

Как заново родился

Ещё пацанами мы любили лазить по заброшенной стройке. Родители за нами не присматривали, времени не было свободного. Собирались двором с утра и бежали на соседнее поле на стройку. Там жилой дом начинали строить и всё бросили – четыре этажа, пятый наполовину, из белого кирпича. И мы то в войнушку играли, то в прятки, а иногда просто носились друг за другом, как угорелые. К вечеру могли костер развести на самом верху недостроя, картошку пожарить на углях. Самая вкусная картошка в моей жизни. Один раз во время таких игр я сорвался и упал в проем между третьим этажом и подвалом. Ровно там, где по задумке строителей должна быть лестница. Упал я на кучу мусора из битых бутылок и кусков кирпичей. В глазах потемнело и только голоса других ребят откуда-то сверху:

– Мишка! Мишка! Ты там живой?

Я хотел им ответить, но вместо этого мог только прохрипеть что-то невнятное в ответ. Страшно не было. Было как-то неловко, что я во время игры свалился