Последняя любовь бабы Дуни - Алина Бронски

— Ты болеешь?

Распаковываю гостинцы.

— А ты будто здоровая!

Марья не может больше ворчать, увидев посылки с иностранными словами. Я очень рада, что у нас тут плохая связь. Если бы она нормально смотрела телевизор, то ей срочно потребовалось бы все, что нахваливает реклама аптеки.

Я протираю бронзовую турку, найденную среди Марьиных кастрюль. Потом отсчитываю несколько ложек кофе, заливаю колодезной водой из канистры и как следует мешаю. Развожу огонь и, держа за длинную ручку, ставлю турку на плиту. Поднимается пена, я ее снимаю и разливаю кофе по двум чашечкам. Сначала идет пена, потом крепкий черный кофе. У меня немного дрожит рука, когда я разливаю кофе. Он красиво смотрится в чашке, поверхность словно украшена кружевом.

Марья отхлебывает кофе и обжигает язык. Она ругается: пойло такое горькое, что мертвых из могилы поднимет. Мне бы хватило, чтобы она просто встала с кровати. Светлые волосы Марья на ночь заплела в две косы, после сна они развалились на пряди. Я вдруг замечаю, что у Марьи почти нет седины.

— Как там в городе? — спрашивает она.

— Как всегда, — отвечаю я, хотя это неправда.

Это у нас время остановилось, а город постоянно меняется. Малыши вымирают. Другие города меняются, чтобы выжить, но Малыши не справляются.

Письмо Лауры шуршит в рукаве. Вообще, я собиралась рассказать Марье о письме, но не могу вырвать слова из сердца. Лаура живет так глубоко во мне, что не получается о ней говорить. Ощущение, словно выворачиваю кишки наизнанку.

— Странная ты сегодня.

Марья бросает в кофе несколько кусочков сахара. Я поднимаюсь со стула, мне пора.

— Эй, эй! — произносит Марья, мягкой белой рукой хватая меня за юбку. — Посиди еще немного.

— Марья, а ты по-немецки говоришь?

— Ты это к чему?

Не говорит, разумеется. Она, скорее всего, и не поймет, что перед ней.

— Можешь отличить английский от немецкого, Марья?

— Да что ты талдычишь?

Я снова сажусь. Ощущение, что передо мной девчонка с той фотографии, очень сильное, и я промакиваю глаза носовым платком, чтобы лучше видеть Марью.

— Ладно. Посижу еще немного.

Марья залпом выпивает сладкий кофе и опускает ноги на пол. Они босые, ногти накрашены красным лаком — блестят, как малиновые леденцы.

— Знаешь, — говорит Марья, — я так рада, что ты вернулась. Каждый раз, как едешь в Малыши, мне очень страшно, что ты не вернешься.

* * *

Бывают дни, когда мертвые ходят за нами по пятам по главной улице. Они перебивают друг друга, не замечая, какую несут чепуху. Гул голосов шумит у них над головами. А бывают дни, когда все уходят. Уж куда их там уносит, не знаю. Может, узнаю, когда стану одной из них.

Я вижу Марину и Аню, и Сережу, и Володю, и Олю. Вижу пожилого ликвидатора в полосатой рубашке с закатанными рукавами, у него мощные бицепсы и начищенные ботинки. Он был денди поначалу. Умер быстро.

Младенец, который через семь месяцев после аварии родился мертвым прямо мне в руки. Я завернула его, не обмыв, в полотенце и отдала матери. Она рожала в старом доме на ферме, а не в роддоме, поэтому у нас было время и никто не мешал. Отец отвернулся и вышел из комнаты, мать отогнула уголок полотенца и улыбнулась. Я понимала, что означает ее улыбка. Вскоре мать последовала за ребенком, чтобы не чувствовать боли разлуки.

Маленькая девочка с рыжими косичками умирала не так красиво, я бы ей что-то дала, но не положено. Вся семья трясла нас с врачом, требовала того, что было не в наших силах, одновременно переругиваясь по мелочам.

Это мои мертвецы, последовавшие за мной в Черново, а есть еще десятки других, которые были здесь до меня, вместе со своими кошками, собаками и козами. У села есть история, которая переплетается с моей, словно это две пряди волос в косе. Часть пути мы прошли вместе. Я всегда приветствую мертвецов легким кивком головы, почти не шевеля губами.

По главной улице идет мужчина с маленькой девочкой, их обоих я еще не видела. У него на спине рюкзак, а она тащит за собой небольшой чемоданчик. На ногах у девочки праздничные красные туфли. Я приветствую их, как других мертвецов, и лишь потом понимаю, что передо мной живые.

Я останавливаюсь, и они тоже. Мы глядим друг на друга. В гости к нам никто не приезжает, если не считать телевизионщиков, фотографов и биологов. И медсестры из города, которая объявляется тут раз в пару лет, чтобы померить нам давление и взять кровь.

В прошлый раз медсестра приезжала семь месяцев назад, одета была уже не в костюм защиты от радиации, а просто в халат, на неестественно белом от пудры лице слишком много румян. Она припарковала старую «Ладу» на главной улице и потащила за собой ящик с приборами. Петров захлопнул дверь у нее перед носом, Сидоров притворился, что не видит и не слышит, Леночка мягко улыбнулась и попросила к ней не прикасаться. Только Гавриловы и Марья взяли бедную женщину в оборот и не отпускали, пока та не прощупала им печень и не проверила зрение. Когда она в полном изнеможении постучалась в мою дверь, я пригласила ее внутрь и предложила чай. Уж слишком ее затравленный взгляд и плохая химическая завивка напомнили мне меня саму, какой я была сорок лет назад.

Тот, кто сюда приезжает, обычно остается до тех пор, пока его не вынесут на маленький участок за бывшей школой. Видимо, девочка смертельно больна. Я даже в сто лет не научусь воспринимать такие вещи легко. Я смотрю на девочку так пристально, что она чуть не плачет. Затем представляюсь и спрашиваю, чем могу им помочь.

Мужчина свое имя называть не хочет. Он совсем не похож на всех, кого я видала в здешних широтах. Он человек городской, но не из Малышей. Он человек из столицы. Все в нем: и обувь, и гладкое лицо, и манера говорить — кричит о том, что он сюда не вписывается. Я не из жалостливых, а к этому человеку особенно сложно испытывать симпатию. Девочку зовут Аглая. Верно, значит, Марья говорила, что маленьких девочек в столицах теперь называют как древних старушек.

— Аглая — значит, ты Глаша, — говорю я.

Малышка улыбается, и ее рука из отцовой переходит в мою. Вообще девочка не производит впечатление особо доверчивой. Может, я ей кого-то напомнила. Она выглядит здоровой, румяные щеки, темные кудри, только глаза грустные и улыбка натянутая.

— Я видел вас по телевидению, — произносит ее отец, словно эта информация должна