Последняя любовь бабы Дуни - Алина Бронски

— Глаша, — говорю я, — ты сейчас сильно удивишься!

Видимо, у девочки старая душа: ее мало что удивляет. Я спрашиваю, знает ли она, что особого в нашем селе. Она качает головой. Может, оно и к лучшему. Я видела людей, которые получали ожоги уже при мысли о чем-то горящем. Если рассказать о радиации, до следующего месяца девочка не доживет.

— Это такая игра, — говорю я. — Тебе она покажется глупой, зато останешься здоровой, вырастешь, выйдешь замуж за хорошего человека и родишь пять деток.

Она смеется, эта картина ее явно позабавила. Я достаю фольгу, Петров помогает. В чемодане у Глаши колготки и рубашка с длинным рукавом, их надо надеть, чтобы защитный панцирь не покорябал нежную кожу. Потом девочка вытягивает руки и ноги, и мы заматываем ее в серебристую фольгу. Глаша хихикает. Я благодарна за ее приятный характер, что она не плачет и не упирается. Даже таблетку йода из моей аптечки глотает не морщась. Если она всегда такая безропотная, то стоит забеспокоиться.

Завернутая в фольгу, она без капризов засыпает у меня в постели. Я с тяжелым сердцем лежу рядом с ней без сна и дышу медленно, чтобы не так сильно болели ребра. Когда Ирина и Алексей были маленькие, я тоже с ними спала, и они прижимались к моему телу, довольно выдающемуся в те годы. Детям очень нравилось, что я была теплая и мягкая. Егору тоже нравилось.

Тихо, как птичка, дышит чужая девочка у меня в постели, Петров снова качается в гамаке у себя во дворе, а Егор шатается по заброшенным огородам и оплакивает то, что ему уже не вернуть.

* * *

Стыдно признаться, но я должна держаться правды. Именно в это утро я проспала. Открываю глаза, а в кровати никого нет. Если я резко вскочу, то остаток недели придется ползать на четвереньках, я для этого слишком стара. Шорох указывает направление. Глаша катает по полу старые пуговицы, очевидно, найденные в ящике стола. На половичке пуговицы тормозят. Фольга клочьями свисает с девочки.

Теперь я все-таки вскакиваю с кровати. Боль мгновенно отшвыривает меня на матрац, я сдерживаю стон.

— Следи за фольгой, золотце.

— Порвалась.

— Вижу. Сделаем тебе новые доспехи.

Я надсадно кашляю, горло словно когтями разодрали.

Едва мы заканчиваем с фольгой, как кто-то стучится в дверь. Я поспешно повязываю на шею косыночку, чтобы не было видно следов удушения. Затем открываю. На пороге стоят Гавриловы с одинаковым выражением на лицах. Выглядят так, словно им кто-то насрал перед калиткой.

— Баба Дуня! — говорит Гаврилова, пока ее муж таращится на комнату мне через плечо. — Мы считаем, что вы должны узнать первой.

Я отвожу Глашу себе за спину, словно это поможет укрыть ее от всего зла этого мира.

— Новый сосед с проломанным черепом лежит в огороде, — деловито и злорадно рапортует Гаврилова.

— Мой папа? — на удивление проницательно спрашивает Глаша у меня из-за спины.

— Нет, другой, — машинально отвечаю я.

— А где мой папа?

— Срочно пришлось уехать, милая.

Ее устраивает мое объяснение. По крайней мере, она больше не задает вопросов, встает на колени и начинает собирать рассыпанные пуговицы.

— И чего вы сейчас от меня ожидаете, Лидия Ильинична?

Даже в чрезвычайных ситуациях мы обращаемся друг к другу по имени-отчеству. Мы с ней на брудершафт не пили.

— На нем уже мухи сидят, — говорит Гаврилов, глядя на меня укоризненно.

И десяти минут не прошло, как они уже на моей кровати пьют африканский кофе, который прислала из Германии Ирина. Гавриловы лет на двадцать меня моложе, не меньше. И тем не менее они полагают, что мертвец в огороде касается меня больше, чем их. Я жду объяснений, и вот наконец Гаврилов робко называет причину:

— Вы ведь у нас вроде мэра.

— Так меня еще никто не обзывал.

— Баба Дуня, я понимаю, что у вас много дел, но это же негигиенично.

Спустя десять минут в мой дом набилось столько людей, что я отправляю Глашу поиграть во дворе. Я бы с удовольствием пошла за ней, но всем от меня что-то надо. Даже Леночка тут. Между нами стоят мертвые и брезгливо поджимают губы, когда живые наступают им на ноги. Все хотят мне доложить, что новенький лежит в огороде с топором в голове. Все смотрят на меня и ждут, будто я поколдую — и он исчезнет. Вместе с мухами. И волнением.

Голова болит так, словно это мне воткнули в мозг топор. Мы в Черново обычно друг друга не тревожим. Иногда ходим в гости, но никогда — скопом. Между нами негласная договоренность, что каждый решает свои проблемы сам и не обременяет других. Я же вот не машу Лауриным письмом с криком: «Кто скажет, что тут написано? Кто-то может отличить английский от немецкого?» Но теперь у нас возникла общая проблема, и на ней уже сидят мухи.

В какой-то момент приходит и Петров. Все расступаются: его очевидная близость к смерти вызывает уважение. Он не ожидал такого скопления людей, поэтому затравленно озирается. Даже он хочет узнать от меня, что же делать, у него это на лице написано. Я вздыхаю. Ребра болят все сильнее, но это никого не касается. Я как можно незаметнее прижимаю их рукой.

— Петров! — громко произношу я. — Только не говори, что кто-то лежит в огороде.

Петров захлопывает рот и пытается прочитать мое выражение лица.

«Садись и повозмущайся немного с остальными, — пытаюсь я сказать ему глазами. — Я тебя не сдам. Никто не понял, что это ты».

Оживленный галдеж продолжается.

— Нужно вызвать скорую!

— Труповозку, — робко поправляет Петров.

— Надо ехать в Малыши!

— Что мы там забыли? У них одна пьянь да ворье.

— Я в этом марше не участвую!

— Кто тут крепче всех стоит на ногах?

— Да мне помирать скоро.

— А у меня уже пять лет жидкость в легких.

— А у меня сердце уже от трех шагов рвется.

Хуже всех себя чувствуют, разумеется, румяные Гавриловы. Выясняется, что меня считают самой здоровой.

— Неужели у вас хватает наглости отправить старую женщину, которая уже одной ногой в могиле, в такую поездку? Совесть потеряли? Я только вернулась из Малышей, второй раз не осилю.

— Все хорошо, баба Дуня. — Это говорит Петров. — Я поеду. Ты правда бледная. А ну все вон отсюда, ей нужно прилечь.

Гавриловы действительно пытаются встать с моей кровати. Но потом плюхаются на место. Я разглядываю прозрачное лицо Петрова. Он сегодня явно ничего не ел,