Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

Стефен расхохотался, но Дженни была несколько шокирована, а Глин явно рассердился:

– Ты несправедлива, Анна. Мы теперь стали старше. У нас есть определенное положение в обществе, определенные обязательства и, следовательно, определенные обязанности. – Он повернулся к Стефену. – А вот ты… ты ведешь неправильный и притом вредный для тебя образ жизни. Мы должны вытащить тебя на свет божий.

– В самом деле? – с улыбкой заметил Стефен. – Интересно, как же вы за это приметесь?

– Обеспечив тебе то признание, которого ты заслуживаешь.

Стефен покачал головой: слишком уж назидательным был тон Глина.

– Если б кто-нибудь сказал тебе такую гнусность двадцать лет назад, ты бы стукнул его по уху. Мне не нужен успех. У меня нет на это времени. Успех, особенно успех у публики, сковывает дух. Я же могу всецело отдаться моей работе, потому что уже не жажду его.

– Послушай, Десмонд, – несколько запальчиво начал Глин. – Давай подойдем к этому вопросу разумно, без излишней горячности. Оставим публику в покое… никто не намерен принуждать тебя писать в угоду публике. Но неужели ты хочешь сказать, будто тебе безразлично, что думают о твоей работе люди, действительно в этом понимающие, например твои собратья по искусству?

– Ни один художник не должен заботиться о том, чтобы снискать похвалу или хотя бы одобрение своих коллег. Его работы должны прежде всего удовлетворять его самого.

– Вот как! Значит, ты не хочешь никому показывать свои картины?

– Вначале я страстно хотел показывать их людям, добиться признания, славы. Сейчас же мне это безразлично. Я не хочу ничего продавать. Я люблю свои картины, мне доставляет удовольствие иметь их под рукой, перебирать их, трогать. Достаточно того, что я сам знаю, чего они стоят.

– Черт побери! Но человек не может не жаждать признания.

– Хвала, как и хула, способна лишь мимолетно затронуть того, чье преклонение перед красотой делает его самым суровым критиком своих работ. И не ругай меня за эти слова. Их сказал не я, а Китс.

Глин хотел было разразиться возмущенной отповедью, но сдержался и стал набивать трубку. Однако, раскуривая ее, он дал себе слово не отступаться от своего намерения и непременно выполнить его. И уже другим, более мягким и примирительным тоном сказал:

– Во всяком случае, ты не можешь не признать, что последнее время стал совсем отшельником. Нехорошо человеку подолгу быть одному.

– Ну а если этот человек работает?

– Я ведь тоже работаю. Однако мне приходится довольно много бывать в разных местах. Это не всегда удобно, но ничего не поделаешь. И, откровенно говоря, мне это стало даже нравиться. Вечером я встречаюсь со своими коллегами у Фраскати, заглядываю в «Гаррик-клуб», посещаю заседания академических комиссий. Мне кажется, тебе давно пора выбраться из твоей норы. У меня как раз есть два билета в «Ковент-Гарден». Там в четверг дают «Дон Жуана». Мне прислала их мадам Леман – помнишь, я писал ее портрет в прошлом году Пойдешь со мной?

Стефен медленно покачал головой. Слово «нора», которое употребил Глин, показалось ему неуместным и обидным.

– Я пятнадцать лет не был в театре.

– В свое время ты любил туда ходить.

– Сейчас я слишком занят.

– Какая ерунда! Я настаиваю. А потом мы поужинаем в «Кафе Ройял».

– Конечно пойди, Стефен, – принялась уговаривать его Дженни. – Это будет для тебя приятным отдыхом.

Стефен посмотрел сначала на одного, потом на другую не без легкого раздражения: видно было, что он дороже всего ценит свою свободу, что малейший намек на принуждение, на необходимость терпеть чье-то присутствие выводит его из равновесия. Он слишком хорошо знал себя, свои вечные опасения и страх перед неизвестным, подстерегающим его за углом, и искал спасения в этом затворничестве, за которое его так порицал Глин, забываясь в работе, в счастливой безвестности своей жизни вдвоем с Дженни. Он уже готов был отказаться от приглашения, но сегодня он особенно хорошо потрудился, и редкостное удовлетворение работой, желание доставить удовольствие жене и Глину побудили его отступить от своих правил.

– Хорошо, – сказал он. – Я пойду.

– Отлично, – обрадовался Глин и с довольным видом кивнул.

Глава II

Спектакль в «Ковент-Гарден» окончился, и зрители выходили из здания оперы на прохладный свежий воздух. Для Стефена, так редко выбиравшегося из дому, этот вечер и в самом деле оказался приятным развлечением: его не столько пленили изящные мелодии Моцарта – ибо, как человека чисто зрительного восприятия, его почти не трогала музыка, – сколько увлекли наблюдения за ее «облагораживающим» влиянием на Глина: подмечая, что в антрактах публика поглядывает на него и узнает, он держался, несмотря на живописную богемную внешность (а был он в плисовой куртке, серой рубашке и красном галстуке – одеянии, резко выделявшемся среди черных фраков и белых манишек), с достоинством академика, который может потребовать пятьсот гиней за поясной портрет и настоять, чтобы его работы на выставках висели на видном месте. Перемены, которые произвела слава в могучей личности Ричарда, были не слишком печальными, но они были налицо.

Друзья некоторое время простояли у входа на станцию метро «Бау-стрит».

– Ты уверен, что не хочешь выпить хоть рюмочку?

– Нет, благодарю. Я сейчас пойду на автобусную остановку на Оксфорд-стрит.

– В таком случае – до скорой встречи. А к тому времени, я думаю, у меня будут для тебя интересные новости.

Это был самый ясный намек, на который Глин отважился в течение вечера, но, как и все предыдущие, он, видимо, не дошел до сознания Стефена. И все же Ричард считал, что известный сдвиг сделан.

Они обменялись рукопожатиями, Глин направился к Стрэнду, а Стефен – в противоположную сторону. И чуть не столкнулся с женщиной, выходившей из театра. Он машинально отступил, пробормотав какое-то извинение, и в ту же секунду узнал Клэр.

– Вы! – еле слышно прошептала она.

По выражению ее лица – сначала испуганному, потом вдруг застывшему – он понял, как мучительна ей эта встреча; они неподвижно стояли рядом на почти безлюдной улице, молча глядя друг на друга, словно две восковые фигуры из расположенного неподалеку заведения мадам Тюссо. Именно это сравнение и пришло в голову Стефену, но, прежде чем он успел положить конец нелепому молчанию, Клэр заговорила – торопливо, сбивчиво:

– Стефен! Просто глазам своим не верю! Вот уж никогда бы не подумала, что встречу вас здесь! Вы были в опере?

– А вы полагаете, что