Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Бабка Мауси вздрогнула от тишины. Забеспокоилась. И с одной лишь мыслью, с одной страшной мыслью заспешила по скрипучим ступеням наверх, придерживая культёй длинный подол. И только вышла, ещё не оправилась от яркого света, ударившего в глаза, почувствовала чей-то взгляд…

Напротив стоял рыжий мальчик-сосед, глядел испуганно и пятился…

Пароход из гребенёвского пионерлагеря опоздал на два часа. Дети в дороге утомились. Нажия хотела домой. «Зайдём на минутку к бабушке, заберём Наиля», – говорила Гульзиган. Шли по дамбе. Волга поблёскивала мрачно, от ярких бликов в глазах стоял сумрак. Спустились на улицу у колонки. Возле дома стоят какие-то люди. Глядят издали. Странно как-то глядят…

– Сабыр бул[17], Гульзиган.

– Крепись, Галя. – Женщины трогают её за руки, заглядывают в глаза. Она в ответ улыбается – растерянно, с мольбой о пощаде, и медленно, как во сне, высвобождает руку. Ноги едва сгибаются на ступенях. Дверь почему-то раскрыта. На полу лежит Мауси, воет: «Не-ет, не то я хотела сказать тебе, внучек!» На койке – что-то белое и страшное! А под белым и страшным лежит рослый парень – её мёртвый сын…

И наверху соседи слышали крик…

Днём привезли лист фанеры, изогнули, связали концы верёвками, установили на двух табуретах, – и в этой ванне обмыли мальчика. Ночь он лежал на раздвинутом столе посреди горницы. Вытянувшийся и строгий, подбородком вверх, как гордый пионер, которому повязывают красный галстук. Она сидела рядом, весь день и всю ночь. После того, как её откачала «скорая», не голосила, тихая стала.

В полночь уснули все, свернувшись в изголовье покойного, задремал и младший; он так и не дождался, что брату протрут глаза полотенцем и тот проснётся.

Тянулась ночь…

Всякая мать, сидевшая у тела своего дитя, знает: если очень захотеть, если очень и очень захотеть, если прижать ладонь ребёнка к груди и, глядя ему в лицо, всю ночь держать ладонь у сердца в надежде, что материнское тепло согреет и вернёт жизнь, – всякая мать, сидевшая у гроба дитяти, знает: этой надеждой можно прожить всю ночь, и надежда будет реальной…

А потом забрезжит рассвет, зашевелятся за перегородкой люди. И с ласковой горестью, скорбным умилением увидит: нет, не ожила, а лишь посинела ладошка, сморщилась, как увядший листок. Не дрогнули реснички, не покраснели щёки и, если что ожило, – то выкатилась озорно из ушка капля родимой кровушки…

Теперь можно поднимать её под руки, отбирать дитя, увозить и закапывать в сырую землю…

Сквозь яд формалина в барабанах, как сквозь коровье ушко, меха проходили, качественно изменяясь. Овчину выделывали под выдру и котик, вопреки пословице «С одной овцы двух шкур не дерут» – содрали: стали меха склеивать и двоить. Появился цех для обработки морского зверя. Из белька получали шкурки «бобра», «норки», «куницы». И норвежская фирма «Рибер и К°» – монополист международных аукционов по поставке меха морского зверя – потерпела крах.

Меховщики ликовали. И 1 Мая все – грузчики сырбазы, пикелевальщики и откатчики, красильщики и гладильщики с красными от формалинового смога глазами, неся транспаранты, – восторженно кричали «Ура!». Меховая империя двигалась к площади Свободы. В голове колонны, шагов на пять вперёд, без свиты и подручных одиноко шагал генеральный директор – несокрушимый, как сама Коммунистическая партия, – Юлий Комиссаренко. Грузный еврей двигался медленно и поразительно важно, выставив вперёд огромного размера живот – символ меховой империи…

Эх, шапки, береты и шляпки, шубы из котика и бобра! Недосягаемые солнца – Зыкина и Пьеха, являясь в Казань, спешили отметиться на подмостках пыльных цехов, дабы получить на плечи дорогие накидки. Английский пессимист П. Темпест, допущенный к продукции лаборатории, едва не получил «синдром Стендаля» (тучный Стендаль, попав в Лувр, от восхищения грохнулся в обморок). Вытираясь платком, пессимист бормотал: «Стоит жить на свете, чтобы носить такие вещи!»

Дорого стоила продукция лаборатории. И потому однажды ночью лаборатория загорелась.

Клубы дыма пахли жареным мясом. Гибли нерпа и детёныш тюленя. Лаборатория горела как жертвенник Морзверю. Синие языки пламени уходили в чёрное небо мольбами. Меха курчавились и осыпались, как после нашествия моли. Люди из охраны, ночная смена из цехов и пожарники тащили из огня всё, что можно было унести. Иные просто носились, хватаясь за голову.

Лишь старый охранник Каюм, «живой градусник», неподвижно сидел возле лужи, разлитой брандспойтами. В зареве, словно осиянный откровением, немилосердно ржал, глядя на тючные верёвки: они красноречиво уходили концами в воду…

Шли годы. Улей матки Мауси разлетался. Порой собирались дочери, снохи. В подвале стоял хохот. Приезжал из деревни Хажи, торговал мясом. Пил водку и плакал. Когда сидел в городском туалете, к нему подошли, сказали «се ля ви» и унесли с головы шапку.

Тучная Рузания, в юбке и лифчике (бабье царство, Хажи – не в счёт), прерывает хохот. Поправляет запястьями грудь, садится – изображает, как было дело…

От шума в комнате у Мауси болит голова. Она, щурясь (смешно), достаёт из-за печи кочергу:

– У-у, наданнар![18]

С каменеющими животами женщины уползают в углы на четвереньках.

После чая Мауси расскажет сама, как приезжал в Булгаир молодожён Хажи.

Зять, дак что с него взять? И звали в гости. У молодого Хажи была некая сильность – поесть! Отправляя в гости, матушка укладывала ему снедь. «За столом знай себе цену, сынок. Ложкой черпай через раз. Выйдешь на двор – покушаешь». И вот застолье. Подали кушанья. Перед губадиёй – лапша. Вар из утятины горячий и не парит. А тёща, чтоб угодить зятю, ещё собрала поверху половником, подлила жирку: на здоровье! И вот все хлебнули по ложке, затем по второй. Хажи – через раз. Но за два!..

«Ва-Алла-ла-ла!» – во рту горячее олово! Он воззрился в потолок.

Все уставились на него…

И нашёлся Хажи – сглотнул, завопил:

– Ал-ла-ла, какая матица! И где вы такое могучее дерево нашли? В каком лесу!..

Вышел голодный Хажи на двор, забрался в сани, рвёт курятину.

Вышел следом Исхак – глянуть на бураны.

– Ах, метёт!.. Аж навес качается!..

– Мету, да своё! – бормочет Хажи. – А с ваших угощений помереть можно!

Мауси смеётся. Старый Хажи моргает кислыми глазками, открыв тёмный беззубый рот: врёт Мауси, или вправду было?

А в карих глазах старухи скрыта печаль. После гибели