Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Старички-ребята пойдут хмельного провожать, гуртом спускаясь по чугунной лестнице, держа под руку и забрав клюшку. На лестнице парализованная ступня невесть каким образом залетит в кружева чугунной балясины, да так, что нарочно не придумаешь. И только клубный слесарь с помощью лома высвободит ногу фронтовика.

Облегчившись во дворе, старики помогут и Феде: прикроют телами, расстегнут гульфик и после недолгого ожидания под общий возглас одобрения заблестит на солнце весёлая струйка!

И вольно зашагает хмельной и весёлый Федя-артиллерист по Старотатарской слободе! Седая курчавость – облаком, пиджачный борт с медалями – как летящее крыло… Он улыбается, опасно двигаясь, – выбрасывает вбок непослушную ногу, загребая полтротуара. Лик его светел и счастлив. Он победил гитлеровскую Германию, он одолел два инсульта!..

1995

О товарищах весёлых, о висках посеребрённых

(Сержантская проза)

Я не знал, что средь шумного мира

Покорённых небес и морей

Есть одна журавлиная сила,

Что всех сил лошадиных сильней.[19]

Жаркое казанское лето. Раскалённая, наклонённая к югу Суконка, будто кусок Бразилии. В моде шляпы «сомбреро», узкие брюки с разрезом у щиколоток. Такие штаны натягивают с мылом. Они для красивых икр, как у футболистов Пеле и знаменитого Эдуарда Стрельцова, который, говорят, влюбил в себя английскую королеву. В узких брюках парень лёгким движением бёдер может выразить девушке всё…

Эй, моряк, ты слишком долго плавал,

Я тебя успела позабыть… —

на тротуаре девочка, напевая в быстром темпе, крутит на бедре обруч. Но его вращения хватает лишь на полкуплета, обруч падает. Девочка поднимает его и вновь начинает скороговоркой:

Мне теперь морской по нраву дьявол.

Его хочу…

Ну, прямо ещё!

Алюминиевый обруч со звоном пляшет на тротуаре.

Мне самому лет семь. Иду и созерцаю мир, как откровенье Божье. Под калининской горой кинотеатр «Победа». Анастасия Вертинская, вскинув руки, танцует на щите мексиканский танец. Идёт «Человек-амфибия».

Нам бы, нам бы, нам бы всем на дно.

Там бы, там бы, там бы пить вино…

А вот ковбой Рональд Рейган скачет аллюром в сторону капустных огородов на Тихомирновой. «Скоро» – «Великолепная семёрка»!

По улице Свердлова едет военный грузовик с открытым верхом. От высоких бортов машины опущены сиденья. На них сидят солдаты, кто без пилотки, кто с голым торсом. Машина скрывается за кронами деревьев – и я успеваю расслышать слова песни, которую поют солдаты:

Гоп, я чепурелла,

Гоп, я порабелла…

В незнакомой песне что-то печальное. Её поют сообща, но преобладает личное. И потому она звучит нескладно. Песня кажется немного блатной. Но она очень красивая, мужская. Наверно, ковбойская, про пистолет «парабеллум».

Отныне понятие «армия» будет связано для меня с этой картиной. Едут надёжные парни в грузовике и поют.

К их поколению у меня особое уважение. Может, потому, что они родились во время разрухи. Смотрю на классные фотографии старшей сестры, чёрно-белые, неумело проявленные. Робкие улыбки, неуклюжие овалы, тени на впалых висках… Это не то что внутренний отсвет недавней войны, отпечаток страданий нации, – а следы деформации самой сущности Homo как следствие гуманизма. Следы прикосновенья уставшего от крови Бога. То есть он, умилённый, в мыслях невест, а после в чревах и люльках ваял ночами их трогательные черты. И вот они жмутся, плечо за плечо, в куцых вельветах, ранимые, немного потерянные…

Они многое недополучили. Но приобрели нечто большее – всю палитру красок мирозданья. Более обострённое восприятие, в чём было отказано нам в силу равномерности света, сытости и тишины.

Ещё у меня осталось впечатление, что армия – это нежность.

Я тайком читал письма солдат к моим старшим сёстрам. Это схваченные резинками несколько пачек нежности.

Белоруссия

1

Когда мне выдавали военную форму, это была уже другая «армия». Гимнастёрка стала курткой хэбэ с отложным воротником, а не стоячим, как у гусар. Парадку – строгий мундир и полугалифе с антрацитовой гармошкой в голенищах, сменил цивильный костюмец с чахлым галстуком, как шкурка змеи. И кривые, как запятые, ботинки.

И было невдомёк, что форма станет хуже: пятнистая, под масть пресмыкающихся – в том числе и бомжей, что в этой одежке горланят по электричкам афганские песни.

С десятого класса меня и Димыча военкомат затаскал по комиссиям. Медосмотры, характеристики, проверки на предмет пленения родственников немцами и существования таковых за границей. Директор школы сказал, что подбирают в кремлёвский полк. В то время мало было акселератов, чей рост превышал 184 см. Из трёх выпускных классов мы с Димычем были две особи, чьи ласты имели сорок пятый размер.

Московский Кремль! Это льстило. Тем более мой дядя служил в парадных войсках.

Однако к моменту призыва мы растранжирили доверие военкома. Я лазил через пожарную лестницу в студенческое общежитие к Наташке, меня ловили дружинники, вызывали милицию, оформлялся привод. Димыч же, летая на мотороллере, тряхнул мозги о кочку, и ему вовсе дали белый билет.

Меня назначили в артиллерию. Но прибыл я в учебный центр РВСН в Белоруссии.

Когда с нас содрали гражданку, выдали по обмылку и загнали в баню (а прежде дали список специальностей, по которым мы хотели бы служить: вентиляторщики, электрики, дизелисты и котельщики), голый Сайгуш в пару орал:

– Айда в котельщики!

– Ты что, это ж кочегар! – отвечал Магдей.

Шамиль Магдеев родом из-под Кремля, красавец, бывший пловец.

– Сам ты кочегар! – кричал Сайгуш. – Котлы современные! Котельщик в армии – аристократ! Там – брага, тепло, баня!

– Не, лучше электриком, – гнул своё Шамон, лакируя под душем геракловы плечи.

– В ракетной шахте – яд, компоненты, – продолжал Сайгуш. – Ворон, Дух! – обратился он к нам. – Айда в котельную!

Сашка Ворон – с «Кубы». Когда стояли в Пензе, примазал мне кличку «Дух». Он, пьяный, всё лежал на полке, рот до ушей. Закрывал то левый, то правый глаз.

– Слушай, – говорил он мне, – ты то здесь, то там. Как дух святой…

И улыбался так, что рот заходил за уши, – вот-вот срежется и свалится макушка. Глядя на меня, самозабвенно пел какую-то песню про дух святой.

Мы были скептики, нахалы, нас ещё с рекрутского вина мутило, и смешными казались пузатые дядьки, что играли на плацу в солдатики. Апоплексично тужась, вертелись, задирали ножки и шлёпали скривлённым полуботинком оземь.

В нашей дивизии