Зултурган — трава степная - Алексей Балдуевич Бадмаев

Шакья-Муни, создал он учение о том, что все беды в человеке от пресыщения и соблазнов… Всякие желания — источник страданий и даже смерти. Отказавшись от соблазнов, человек избавляется и от мук душевных. Даже от смерти!.. А вот коммунисты доказали иное! Лишь тот, кто одухотворен высокими помыслами, стремлением делать жизнь прекрасной не только для себя, но и для других, не казнятся муками совести, а достойные свершения делают имя человека бессмертным.

Гласный спор новоявленного философа Араши Чапчаева с древним Шакья-Муни, видимо, уж не однажды звучал в застолье этой гостеприимной семьи. Булгаш попыталась остепенить мужа осторожным напоминанием о том, что еда остывает.

Вадим поддержал хозяйку, завзято орудуя вилкой и ножом.

— Папа, а какой он из себя, этот Шакья-Муни?.. Ты его хоть раз видел? — прозвучало с края стола.

— Я его не видел, сынок… Но его учение проповедовали богачи. Они призывали бедных к воздержанию во всем и покорности судьбе. Эта наука отбросила развитие всего народа на несколько столетий назад, мутила самосознание других.

— Араши, ты сейчас действуешь нисколько не лучше Шакья-Муни: угощаешь гостя проповедями, — напомнила Булгаш.

Вадим сказал, прекращая трапезу:

— Очень даже любопытно! Я вижу, учишься ты прилежно, как в свое время наставлял грамоте юных калмыков.

Араши промолчал. Поковырявшись в тарелке, сказал:

— Булгаш права! Давай поговорим о том, что нам ближе сейчас… Сколько мы с тобой не виделись? Два года. Многое за это время переменилось. Вот и тебя, Вадим Петрович, год назад перевели из улуса в Астрахань, ты теперь в обкоме… А как Церен Нохашкин там? Он ведь избран секретарем. Выходит, вырастил парня себе на смену?

Булгаш не утерпела со своим вопросом:

— И о Нюдле не забудьте сказать! Учение она закончила?

— Работает детским врачом! — ответил Вадим. — А Церен, что ж? Возмужал, не узнаете… Район его из лучших.

— Я всегда почему-то боялся: вот-вот переведут тебя в Москву, и тогда мы не устоим, — сознался Араши.

— Сам никуда не напрашиваюсь, но в работе нашей все может случиться, — спокойно отнесся к своему будущему Вадим. — Не только меня, и тебя могут задержать здесь в Москве… Столица теперь для каждого стала близкой.

Араши заметил озабоченно:

— Мне осталось учиться месяц… О назначении пока не говорят. Но скорее всего уедем домой… Как хотелось бы, хоть немного, вместе поработать!

— Поработаем! — воскликнул Вадим. — Обычно по окончании «Свердловки» выпускники идут в распоряжение Совнаркома. Но для национальных кадров делается исключение. Многие рассылаются по домам… Умелых людей еще недостает на местах.

— Думаю, что это правильно, — заключил Вадим. — Калмыки заждались тебя, Араши! Намечаются большие перемены в степи. Надо учить людей жить оседло, пахать землю, растить хлеб. Но и о скоте не забывать. Да и учиться всем крестьянам пора! Революция должна принести культуру в джолумы. А там и джолумы на слом… В общем, нужны толковые люди в руководстве, чтобы народ за ними пошел. О тебе вспоминают степняки, Араши! Не забывай и ты о них.

Взволнованный словами друга, Араши заходил по комнате, но тут же остановился и опустил руки на плечи Вадима:

— Зажег ты меня, друже! Хочу в степь! Ой как хочу!

Они сели на диван, закурили…

Всю дорогу, пока ехал до Москвы, Вадим перебирал в памяти события последних лет, свои поездки по аймакам и хотонам, разговоры с людьми, непростые наблюдения. Теперь все это будто выстраивалось в один ряд. И мысли, и дела высвечивались в напряженном сознании… «Уже девять лет, как свершилась революция, но мироеды цепко держатся за старое, опираясь на вековые обычаи. Разбежались зайсаны, но расплодилось, будто кочек на болоте, кулачье. А эти отлично познали законы бытия, диктатуру «голодного желудка» и держат бедноту в покорности. Выходит, нужно снова готовиться к схватке? Но изменения в психологии людей происходят не так скоро…»

Заговорил Араши:

— Мне вспомнилась сейчас, Вадим, наша первая встреча, в двенадцатом году. Ты рассказал тогда про мальчишку, размечтавшегося о небесной корове. Ребенок надеялся: та корова напоит молоком всех и досыта.

— Не зря мечтал об этом Церен! — обрадовался словам Араши Вадим. Страшно подумать: мы тогда не в состоянии были помочь и одной обездоленной семье! А сейчас? Целые народы, отсталые, полудикие, возродились, словно из небытия, и, опираясь на руку русского брата, делают новую жизнь!

— Как недостает нам всем Ленина сейчас! — закончил Вадим.

— А у нас есть карточка, где папа рядом с Лениным! — похвалился вдруг возникший в проеме дверей старший сын.

Возбужденный собственными словами, Араши уставился на сына, потом рассмеялся:

— Кто ни заявится к нам, он непременно достанет тот единственный снимок! Большевиками растут сыны! А снимок-то и в самом деле памятный: когда мы возвращались после подавления Кронштадтского мятежа, Владимир Ильич сфотографировался с группой бойцов. Забыл я уж о том эпизоде минувшего, а тут вдруг в прошлом году разыскал меня фотограф и сам вручил!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Пожухлая осенняя трава еще колышется под набегами ветра-низовика. До туч, набухших как коровье вымя к вечеру, можно рукой дотянуться. И пастушок Анджа весело замахивается на свесившиеся с неба тучи кнутом, отгоняя их. Андже хочется пригнать отару в хотон до того, как обрушится ливень. Паренек намаялся за день, но его нынешняя усталость ничто по сравнению с тем, что пришлось ему перенести. А сейчас, хоть и устал, хочется кричать от радости, петь… И вся его голосистая натура так и рвется наружу: он то и дело покрикивает на коров, напевает себе незатейливый мотивчик, хлестко щелкает кнутом.

Анджа высок, гибок, словно прутик, со скуластеньким ясноглазым лицом. Ему пятнадцать.

А когда Андже сравнялось восемь, отец отвез его в Дунд-хурул послушником. Тяжела ноша манджика в хуруле! Вставать ему полагается раньше наставника-гелюнга и делать все, что прикажет монах.

И таких бедолаг, как Анджа, было в монастыре немало. Каждому гелюнгу положено держать при себе бесплатного служку, зорко приглядываясь к мальчику: достаточно ли он покорен, внимателен ли слову божьему, чтит ли молитвы… Но молитвы потом, когда мальчик заматереет в кости и окрепнет духом. А пока его дело: мыть полы, стирать белье, приносить из степи свежую полынь, чтобы вытравливать из кибитки блох. Какое-то время отводилось и на изучение обрядов, заучивание канонов. Годам к двадцати послушник уже мог самостоятельно отправить обряд, и тогда его посвящали в сан.

Анджа удался подвижным, всякая работа ему в охотку. Куда хуже, когда престарелый монах начинает талдонить на непонятном языке наущения будды. Чтобы не забыть, их нужно бесконечно повторять. А если станешь заговариваться, получишь оплеуху от наставника. Для занятий