Испанская баллада - Лион Фейхтвангер

– Подумай хорошенько, – заклинал его Эфраим. – Найти убежище среди народа Божьего, к чьей вере ты вернулся, пожертвовав многим, – разве значит это уклониться от суда Адоная? Время не ждет, дон Иегуда. Может статься, завтра ты уже не успеешь покинуть этот дом. Уйдем сейчас, вместе. Ты возьмешь свою дочь и пойдешь со мной.

– Ты мужественный и добросердечный человек, дон Эфраим, – сказал Иегуда, – и я благодарен тебе, да приумножит Господь твои силы. Но сейчас я не способен на такое решение. Я знаю, время летит, минуты ускользают. Но я привык слушаться зова своего сердца, и сейчас я не могу уйти с тобой.

Эфраим молвил, глубоко опечаленный:

– Позже я еще пришлю за тобой гонца. И надеюсь, ты передумаешь и придешь к нам вместе с дочерью. Да склонит Всемогущий Господь сердце твое к правильному решению.

Иегуда же ответил, превозмогши себя:

– Пока ты не ушел, господин мой и учитель Эфраим, хочу попросить тебя об одном одолжении. Мой внук сокрыт в надежном убежище, но я не знаю, долго ли оно будет надежным. Я и сам не знаю в точности, где сейчас находится дитя. Единственный, кому это известно, – мой слуга Ибн Омар, ты его знаешь. Разыщи его, когда кругом будет поспокойнее. Ибн Омар человек здравомыслящий, ему известны мои намерения и моя воля, и он не замкнет перед тобою свои уста. Король, владыка сынов Эдома, хочет сделать своего сынишку, моего внука, графом Ольмедским. Позаботься о том, чтобы король не сумел найти мальчика. Позаботься о том, чтобы его не сделали мешумадом. Не рассказывай мальчику, кто его отец. Охрани его от Эдома и от веры сынов Эдомских.

– Я это исполню, дон Иегуда, – пообещал Эфраим. – А когда наступит пора, я скажу мальчику, что он Ибн Эзра. – Он повернулся, намереваясь уйти. – Да поможет тебе Господь, Иегуда, – сказал он. – Я дружески расположен к тебе. Если когда-нибудь между нами снова возникнет распря, вспомни об этом часе, и я о нем тоже вспомню. А если нам не суждено свидеться на сем свете, знай, что тысячи из твоего народа будут с благодарностью вспоминать тебя. Да будет мир с тобою, Иегуда.

– И с тобою да будет мир, Эфраим, – молвил Иегуда.

После ухода дона Эфраима Иегуда долго сидел неподвижно, чувствуя себя опустошенным. Он не жалел о том, что отклонил спасительное предложение, он был человеком храбрым. Но он много раз видел, как умирали люди, и представлял, каково это. Он знал: арабское слово, называющее смерть сокрушительницей всех вещей, не пустой звук, и не стыдился, что его охватывает дрожь при мысли о черной пустоте, куда ему предстоит низвергнуться.

С некоторым облегчением он подумал о том, что Эфраим не счел его ответ окончательным. Его одолевали всё новые сомнения. Разве не увлекает он к погибели собственную дочь? Он обязан спросить ее, прежде чем дать окончательный ответ. Он подчинится ее решению.

В скупых, неприкрашенных словах поведал он ей, что здесь, в Толедо, их ежечасно подстерегает смерть. Сказал и о том, что дон Эфраим предложил им убежище в иудерии.

Ракель уже знала о поражении дона Альфонсо, но только теперь, из рассказа Иегуды, она поняла весь ужас случившегося. Ей сделалось страшно и за себя, и за отца, но еще сильнее сострадала она своему Альфонсо. Как сможет он, ее блистательный, лучезарный король, все чаяния которого устремлены к победе, как сможет он пережить крушение всех надежд? С грустной улыбкой она подумала: «Мой бедный, несчастный! Не судьба ему прогуляться со мной по моей Севилье». Перед ней, как наяву, встало его лицо – упрямое, разгневанное, исполненное неизбывной скорби. И все-таки втайне она ликовала: «Теперь он скоро, совсем скоро вернется в Галиану. Ведь он мне обещал. Он больше не будет закован в броню и железо, и слова мои проникнут в его грудь».

Когда Иегуда окончил свою речь, Ракель, ни секунды не колеблясь, ответила так:

– Я не смею уйти в иудерию, отец. Дон Альфонсо хотел, чтобы я ждала его в Галиане.

Иегуду ранило в самое сердце, что Ракель не помышляет ни о чем, кроме желания дона Альфонсо. Он сказал:

– Раз такова твоя воля, дочь моя, я тоже не стану переселяться в иудерию.

Но в его голосе не было привычной решимости. Он не спускал испытующего взгляда со спокойного лица дочери. В душе Иегуды не угасла надежда, что Ракель возразит: «Нет, нет, отец мой, я не хочу, чтобы ты погиб. Я хочу, чтобы ты жил. Я последую за тобой, каково бы ни было твое решение». Но она не сказала ничего, и он подумал с унынием: «Я сам отдал ее этому человеку. Я сам послал ее к нему. И я не смею жаловаться на то, что сейчас она скорее даст погибнуть мне, родному отцу, чем воспротивится желанию этого человека».

Внезапно лицо Ракели просветлело, и она попросила:

– Лучше ты, отец, перебирайся ко мне. Приходи жить в Галиану.

По лицу дочери, такому живому и искреннему, Иегуда сразу догадался, о чем она думала. Ракель понимала, какая опасность нависла над ними обоими, и все-таки продолжала считать Галиану надежным убежищем, иначе Альфонсо не повелел бы ей дожидаться его там. Он, Иегуда, знал – это безумие, пустые мечты. Он знал: она навлекает опасность на него, он на нее, ни один из них не в силах помочь другому. И все же утешительно было думать, что в страшный час они будут вместе. Иегуда не стал разрушать ее мечту.

Он согласился: сегодня же, как только стемнеет, они вместе уйдут в Галиану.

Он пригласил Мусу последовать за ними. Тот счел вполне естественным, что Ракель хочет остаться в Галиане, а Иегуда – быть вместе с дочерью. Что же касается его самого, то, пожалуй, нет особого смысла покидать насиженное место.

– Дозволь мне остаться здесь, с нашими книгами, – попросил он. – Негоже оставлять их без присмотра. Возможно, не мешало бы, – подумав, добавил он, и лицо его оживилось, – отправить две-три драгоценные рукописи в иудерию. Какое счастье, что Сэфер Хиллали уже там!

Поужинали в тот день рано. Потом Иегуда и Муса еще немного посидели вдвоем. Они пили вино, вели беседу. Отрадно было думать о долгих годах, что они провели вместе. Спокойно, как много повидавшие мужи, говорили они о нависшей над ними опасности. С тихой, почтительной усмешкой говорили они о смерти.