Испанская баллада - Лион Фейхтвангер

большинстве своем они явились не грабежа ради: им просто хотелось крушить, изничтожать. Усиленно искали еврея, но его нигде не было, трус удрал. Нашли только немногих жалких прислужников и поколотили их как следует, чтобы сорвать злобу. По крайней мере, в доме было полно еврейского добра, всяких драгоценных мерзопакостных вещей, ради которых этот жид разграбил и предал страну. Погромщики с озлоблением набросились на все эти вещи. Ломали, били, разрывали на части, в клочки, с остервенением, исступленно, пьяные от восторга.

Общее исступление передалось и барону Кастро. Внутри у него все кипело: истребить эту мерзость! Стереть в пыль и прах! К чертям все эти жидовские, бабские, языческие штучки! Размахивая тяжелым мечом в ножнах, он стал крушить хрупкие изящные вещицы. Затем, с криком «A lor! A lor!» бросился рубить, уничтожать письмена на стенах, так что цветные кусочки мозаик летели направо и налево.

К нему молча подошел какой-то тощий человек в облачении священнослужителя и тронул его за локоть. То был дон Родриг.

Обычно каноник, чтобы не впасть в соблазн, предпочитал обходить кастильо стороной. Но сегодня он издали услышал громкие, неистовые крики и в страхе поспешил взглянуть, что там творится. Он увидел, что ворота распахнуты настежь, что какие-то люди с яростными криками устремились внутрь. Каноник последовал за ними. Толпа расступилась перед священнослужителем, он вошел в залу и ухватил за руку человека в полном вооружении, по виду – рыцаря, который вместе с другими принимал участие во всем этом безобразии.

Рыцарь обратил к канонику свое недовольное, искаженное злобой лицо, но тот спокойно произнес:

– Я дон Родриг, член коронного совета.

Барон Кастро ухмыльнулся нарочито широко, вызывающе:

– А я, почтеннейший отец, дон Гутьерре де Кастро, глава рода, чье имя носит этот дом.

Родриг вспомнил об упомянутых королевой мерах для поддержания порядка. Смутное подозрение закралось ему в душу.

– И ты позволяешь им грабить и бесчинствовать? – спросил он.

– Неужели добрые кастильцы обязаны миндальничать и деликатничать, когда ищут предателей? Неужели теперь, когда погиб цвет христианского рыцарства, мы должны сокрушаться о каких-то еврейских коврах и пергаментных свитках!

Родриг спросил:

– Но не тебе ли дан приказ охранять тех, кому угрожает опасность?

Гутьерре спокойно посмотрел в лицо священнослужителю.

– Так точно, мне, – ответил он, – и я с чистой совестью смогу вернуть королеве перчатку. Я в точности выполнил ее предписание: я дал народу сорвать гнев на одном, поистине виновном, а значит, помог бесчисленному множеству тех, кого обвиняют понапрасну.

Родриг был ошеломлен, не хотел верить своим ушам.

– Ты утверждаешь, тебе было дано такое поручение? – переспросил он.

– Таков приказ королевы, – ответил Гутьерре.

– Что с доном Иегудой? С эскривано случилось худое? – спросил Родриг, внезапно встревожившись.

Кастро выразительно, с презрением пожал плечами.

– Здесь, во всяком случае, с ним ничего не случилось, – ответил он. – Похоже, этот пес вовремя удрал.

Родриг облегченно вздохнул. Наверное, все было как он предполагал: дон Иегуда укрылся в надежном месте.

Каноник собрал всю силу духа.

– Ты рыцарь-крестоносец, – молвил он. – Во имя Святой церкви нашей увещеваю тебя: положи конец этому непотребному буйству.

Кастро, оглядевшись кругом, увидел, что крушить, собственно, уже и нечего.

– Священнослужителю подобает вести себя кротко, – заметил он с добродушной усмешкой и приказал своим людям выставить из дома непрошеных гостей.

Что и было немедленно исполнено.

Дон Гутьерре вежливо простился с каноником, еще раз окинул взором содеянное и удалился восвояси. В груди поселилась радостная надежда: снова превратить эту обитель языческой роскоши в честный кастильо де Кастро.

Родриг остался в разоренном доме. Он слышал, как убрались последние посетители, как закрылись с глухим стуком огромные ворота. Тишина обступила его со всех сторон, тишина гнетущая, мучительная. Охваченный внезапным приступом усталости, он тяжело опустился на пол посреди обломков и осколков. И долго сидел так. Наконец встал. Побрел, волоча ноги, по знакомым покоям. Куда бы он ни кинул взор, в ответ на него глядели дыры, трещины, обломки. Он все бродил по опустелому дому. Старался ступать как можно тише, не очень понимая отчего. Он подбирал с пола осколки, обломки мебели, лоскуты тканей, рассматривал их, покачивая головой. На полу валялась книга – перепачканная, изорванная. Он поднял ее, принялся разглаживать измятые листы, складывать вместе обрывки страниц, машинально прочитал название – это была «Этика» Аристотеля.

Он дошел до маленького круглого зала. Вот здесь обычно лежали подушки, среди которых любил сидеть его друг Муса – удобно откинувшись, мирно беседуя с ним. Что-то теперь сталось с Мусой? Вот здесь был пюпитр, стоя за которым он так часто бросал через плечо умные, доброжелательные, насмешливые фразы. Пюпитр был изрублен. Кто-то хорошо постарался, чтобы искромсать топором крепкое драгоценное дерево. Многие из цветных букв, складывавшихся в изречения, были разбиты и попадали на пол. Каноник машинально прочитал надпись: «…и не лучше скота человек». Заметил, что из слова хабехемах, «скот», выбиты буквы «б» и «м», зато три буквы «х», как ни странно, уцелели.

Родриг опять опустился на пол, закрыл глаза. Из сада доносилось равномерное журчание фонтана.

Что это? Обман слуха? Или оттуда действительно донеслись чьи-то осторожные, шаркающие шаги? Он не ошибся. Перед ним вдруг снова возникло милое, уродливое, умное, такое знакомое лицо, слегка насмешливое, несмотря на все скорби текущей минуты, и послышался спокойный, старчески слабый голос Мусы:

– Как приятно, что после стольких шумных посетителей остался один только ты, мой тихий многочтимый друг.

Дон Родриг так разволновался от счастья, что и слова сказать не мог. Он взял друга за руку и погладил ее.

– Я пришел слишком поздно, – выдохнул он наконец. – Да впрочем, я, наверное, и не сумел бы унять бесчинствующих. Однако ты жив!

Муса никогда и не подумал бы, что голос его ученого собрата может звучать так тепло. Родриг все еще держал Мусу за руку, они посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись, рассмеялись.

Потом каноник спросил об Иегуде. Когда Муса сообщил ему, что тот перебрался к дочери в Галиану, Родриг вздохнул с облегчением.

– Скорее всего, в доме, принадлежащем королю, он в безопасности, – заметил он. – И все-таки предосторожности ради я сегодня же схожу к донье Леонор и потребую, чтобы в Галиану была послана надежная стража. А сейчас, друг мой Муса, – сказал Родриг решительным тоном, не допускающим возражений, – ты пойдешь со мной, и, пока в городе не станет потише, ты поживешь в моем доме.

– Мне бы уже давно следовало к тебе отправиться, – ответил Муса, – но я твердил себе: по нынешним временам старый еретик-мусульманин – гость не слишком удобный.

– Извини,